дороге. На тонкой рисовой бумаге, которую завозили из Шо-Син-Тая, отец обещал мне любую помощь, которая понадобится, и сообщал, что часть помощи уже в пути. Дочитав, я вздохнула чуть свободнее, но серьезного облегчения пока не было. Я прекрасно понимала, что самые серьезные бои еще только предстоят. И проходить они будут не в чистом поле, а в роскошном зале, где собирался государственный Совет. Я понимала, что жизнь дофина, а также моя и дочери висят на тонюсенькой ниточке. Радовало одно: на точно таких же ниточках висели жизни кардинала Ришона и герцога де Богерта. И если герцог хотя бы понимал, что я вполне достойный противник, то церковь сделала ровно ту же ошибку, что и я. Она не восприняла королеву всерьез. Похороны закончились. На следующий день состоялось чтение завещания покойного короля Ангердо. Для меня в этом документе неожиданностей не было. Хранился он в массивном железном сейфе, вмонтированном в стену зала большого Совета и круглосуточно охранялся гвардейцами. Я бы беспокоилась гораздо больше о сохранности документа, если бы один из ключей, закрывающих этот позолоченный ящик, не находился у меня. Однажды, после того, как отработала осенняя сессия жемчужной Коллегии, на интимное свидание с Ангердо я принесла небольшой клочок бумаги, где была написана очень симпатичная четырехзначная сумма, которую в ближайшие дни передадут королю в руки для личных расходов, муж сказал мне: — Дорогая, иногда ты меня очень удивляешь. Благодарю! Признаться, ты оказалась более ловкой, чем моя покойная матушка, — он перекрестился, еще раз полюбовался на листочек с суммой и добавил: — У меня тоже есть для тебя сюрприз, — с этими словами Ангердо протянул мне небольшой ключ с довольно сложной головкой. — Что это, мой король? — Это третий ключ от сейфа, в котором хранится мое завещание. Иногда в него вносятся изменения, и тогда хранители ключей приглашаются все вместе. Заодно только вы будете знать, что именно в нём написано. Через два месяца после передачи мне ключа на моих глазах в завещание внесен был пункт, где королевскою волей я назначалась регентом при малолетнем дофине и должна была получить всю полноту власти. Поскольку Ангердо обладал не самым терпимым характером, то примерно раз в три-четыре месяца в документ добавлялся какой-либо пункт вроде: «… жеребца по имени Кассиль лорду Магону, ему же — золотую шкатулку с моим портретом на крышке и хранящиеся там три драгоценные фибулы с альмандинами и сапфирами». В это же время из завещания вымарывался кто-то из придворных,