Валери была красива той красотой, которую люди готовы прощать. Она плакала по расписанию, падала в обморок, когда её уличали во лжи. У неё был коронный приём: голос становился тихим, глаза — влажными, — и весь зал внезапно решал, что бы она ни натворила, виновата в этом я. Потому что я плохо за ней присматривала.
Мой муж попался на этот крючок в тот же день, когда встретил её. Я убеждала себя, что мне кажется. Я ошиблась.
Их роман начался через три месяца после моей свадьбы. Теперь, во второй жизни, у меня есть доказательства. Они лежат в банковской ячейке на имя, которого никто из них не знает. Гостиничные счета, выписки по переводам, запись ювелира с её подписью рядом с тремя колье, оплаченными картой моего мужа.
К двадцати пяти она уже была беременна. К двадцати шести, на седьмом месяце, она жила в восточном крыле моего собственного дома. Официальная версия: её бросил жестокий жених, ей нужна защита семьи. Сильвия Роуз рыдала об этом моему деду каждое воскресенье.
Мой муж вызвался оплачивать её дородовое наблюдение — как же иначе, он же зять. Он записывал её к врачам. Он бронировал для неё отдельные палаты. Он забронировал родильный бокс в больнице Святого Клемента за три недели до предполагаемой даты — на моё имя, подделав мою подпись. Подделку было не отличить от оригинала. Такую точность можно было наработать только месяцами тренировок.
В ночь шторма я снимала серьги, когда он ворвался в спальню. Плащ промок насквозь, глаза бешеные. Он выпалил: у Валери отошли воды, раньше срока. Водитель уехал. Дороги затапливает. Скорая будет только через полчаса. Он сказал, что вести машину должна именно я — потому что она мне доверяет. Потому что она моя сестра. Потому что семья заботится о семье.
Я замерла. Что-то внутри приказало не шевелиться.
И тогда из коридора донёсся крик Валери. Настоящий крик. На мраморе — кровь. Мачеха завывала. Муж умолял.
Я схватила ключи.
Гребневая дорога вьётся вдоль водохранилища. В хорошую погоду это самый красивый маршрут в провинции. В шторм — лезвие ножа. На середине пути отказали тормоза. Я переключилась на пониженную передачу — ноль реакции. Ручник — бесполезно. Машину закрутило поперёк двух полос чёрной воды.
И в зеркале заднего вида я увидела, как Валери внезапно затихает. Одна рука лежит на животе. Она смотрит на меня так, как кошка смотрит на птицу, бьющуюся о стекло. В последние три секунды жизни я поняла: она вовсе не рожала.
Я умерла не сразу. Я умирала долго — вверх ногами, в ледяной воде, с ремнём, врезавшимся в ключицу, и дождём, хлеставшим сквозь разбитое ветровое стекло. У меня было время думать. У меня было время слышать. Сквозь умирающее радио — невероятно, но я слышала — голос моего мужа в телефонной трубке:«Готово. Возвращайся домой».