— Ах, оставьте! Такой же предрассудок, как и все остальное.

Давали американский фильм с Мэри Пикфорд. В этом году вся страна сходила по ней с ума. Фильм назывался «Полианна» — сентиментальная история о девочке-сироте, которая учила всех «играть в радость».

Мы вошли в зрительный зал. Он был набит битком, пахло мокрой от снега одеждой, пылью и нафталином. Тапер, пожилой человек с лицом обиженного гения, уже сидел за расстроенным пианино и наигрывал что-то бравурное. Мы с трудом нашли свои места в одном из задних рядов.

Погас свет. На экране замелькали черно-белые кадры. Мэри Пикфорд, с ее кудряшками и огромными, наивными глазами, страдала, радовалась, плакала и смеялась. Тапер, вдохновенно колотя по клавишам, сопровождал ее приключения то печальными, то веселыми мелодиями. Обстановочка в зале была самая расслабленная: гражданки сидели прямо в головных уборах, мужчины, не стесняясь, курили и лузгали семечки.

Я сидел рядом с Викторией, чувствуя тонкий аромат духов и тепло ее тела. В полумраке зала, под стрекот киноаппарата, все мои страхи и сомнения улетучились. Я был просто молодым парнем рядом с красивой девушкой, ну и сделал то, что сделал бы на моем месте любой другой парень: осторожно, словно боясь спугнуть птицу, я положил свою руку на ее колено, обтянутое плотной тканью платья.

Она не отстранилась. Только на мгновение повернула ко мне лицо, и в полумраке я увидел, как блеснули ее глаза. В них была все та же насмешка, но теперь к ней примешивалось что-то еще — любопытное ожидание.

После сеанса мы вышли на морозную, заснеженную улицу.

— Ну как тебе американская агитка? — спросил я, пытаясь говорить небрежно.

— Слишком много сахара, — поморщилась она. — Ну и, разумеется, самый яркий пример буржуазной морали. Настоящая, свободная женщина не должна ждать милости от богатых тетушек. Она должна сама строить свое счастье.

— И как же, по-твоему, она должна его строить, в «мире капитала»? — усмехнулся я.

— Смело. Решительно. Отбросив все предрассудки, — она посмотрела на меня в упор. — А теперь, командир, куда мы идем изживать буржуазные пережитки? Ты обещал ресторацию!

Я повел ее в небольшое кафе на Сумской, которое мне порекомендовал Павел. Это было нэпманское заведение, с белыми скатертями, официантами в крахмальных рубашках и заоблачными ценами. Впрочем, я, получив на заводе первую зарплату червонцами, мог себе это позволить. Мы сидели за столиком у окна, пили горячий чай с лимоном и ели котлеты, которые оказались на удивление вкусными. Виктория рассказывала о своем обществе «Долой стыд», о борьбе за новую мораль, о грядущем освобождении человечества от оков стыда и ревности. Выглядело все, конечно, крайне забавно: девушка в красивой модной одежде, распространяющая вокруг себя аромат духов, с жаром рассказывала про отказ от условностей. Но Вика явно верила в то, о чем рассуждала, и мне не хотелось ловить ее на противоречиях — так хороша она была, увлеченная этой, по-своему прекрасной утопией.