Он замедлился только когда протискивался между стеной и повозкой, но осел на землю после резкого удара Ромералеса — капитан стволом пистолета ткнул ему прямо в солнечное сплетение, а потом вывернул из руки Шестипалого револьвер:

— Ну здравствуй, амиго.

— Ничего… — ловил дыханье Маноло, — ничего… мы еще поборемся…

— Мы вчера в Альхесирасе видели батальон Штурмовой гвардии, — приврал капитан и ласково поинтересовался: — Как ты думаешь, им хватит трех часов, чтобы добраться сюда?

Шестипалый промолчал, раздувая ноздри от ненависти.

— Только ради нашей старой дружбы, иди домой, запрись и сиди до ареста! Не заставляй меня стрелять!

Маноло с трудом встал и, держась за стенку, медленными шагами двинулся в сторону.

Дальнейший штурм дома Ромералесов свелся к редкой и неприцельной пальбе, результатом чего стали несколько разбитых окон и ставень, выщербленная побелка на стенах да три или четыре расколотые черепицы.

А когда бунтовщики попытались подобраться по крышам на противоположной стороне улицы, Крезен удержал Ромералеса, возжаждавшего крови, и отбил «атаку» мелкой дробью. Один схватился за задницу с криками «Убили! Убили!», другой молча сверзился в патио противостоящего дома, третий, по-крабьи перебирая ногами и руками, перемахнул конек, следом за ним смылись остальные.

Солнце уверенно поднималось к зениту и прогрело воздух градусов до двадцати, осажденные устроились за вынесенным в патио столом, на который женщины выставили остатки вчерашнего пиршества.

В полдень в город на грузовиках приехали двадцать штурмовых гвардейцев, а через час еще десять. Они сорвали красный флаг с алькальдии, вызволили своих коллег и через час полностью восстановили порядок в городе.

Старший Ромералес торжественно перекрестился на темное распятие и велел освобождать проходы.

Силы правопорядка провели быстрое дознание и приступили к арестам, но удивительным образом никого из зачинщиков не застали — и Шестипалый, и его дружки предпочли смыться из города.

Городской врач озаботился извлечением дроби из нескольких пострадавших, прибывший под вечер лейтенант убедился, что жертв и разрушений нет, несмотря на стрельбу и шум, и приказал сворачивать операции. Все репрессии свелись к аресту нескольких зевак.

На следующий день Михаил распрощался с Ромералесами под приглашения непременно заезжать еще, чтобы обязательно сходить на охоту, получил от них в дорогу объемистую корзину с едой и вином и забрался в грузовик, увозивший гвардейцев в Херес-де-ла-Фронтера.

Как офицера, его посадили в кабину, где он, разглядывая вечнозеленые андалусские поля, лежащие между гладких холмов, сравнивал дурацкий мятеж Санхурхо с не менее дурацким «восстанием» анархистов.