И не смогли они в Алма-Ату попасть. Нет билетов на самолёт! Вернее, нет бортов — билеты-то купили заранее. Все самолёты СССР сейчас летят в Алма-Ату, но только гражданские набиты спасателями, а военные — техникой. Ликвидируют последствия селя и откапывают Первого секретаря ЦК и члена Политбюро Тишкова. На поезде можно бы, но трястись три дня до Алма-Аты в вагонах — это смерть для команды. Потом уже и в Узбекистане нечего делать будет такими варёными. Нетто и помог: договорился со «Спартаком», что они пока потренируются на их поле, и он же созвонился с Качалиным, достиг соглашения, что «Кайрат» прилетит на два дня раньше, и выделят им место для тренировки. Так и не попали домой. Словно предчувствовал что Пётр Миронович, заранее рубли выдавая. Только одного Степанова на какой-то борт спасательный запихнули — врачи настояли. Атаман отбивался как мог от такой чести, да башка стукнутая стала кружиться после всех треволнений, вот и велели провести несколько дней в покое. Везёт же некоторым.

Событие шестнадцатое

Один парень заболел. Сходил в больницу, ему сказали — возможно, у него рак. Он выпрыгнул из окна пятого этажа. Теперь у него, возможно, рак и две сломанные ноги.

Толстый, краснолицый мужчина сидел в больничной палате на крохотном для его фигуры журнальном креслице с гнутыми деревянными подлокотниками и надувал щёки. Поизображает из себя моржа — и выпускает воздух, сдувается. В палате был ещё один человек — врач, наверное. Сидел у окна в таком же кресле и делал вид, что чего-то читает, а на самом деле клевал носом. Может, и врач — весь в белом. Халат белый, рубашка белая, шапочка белая. А всё же не врач, должно быть — галстук ещё наличествовал. Как-то Семён Кузьмич врача с какой-то хреновиной на шее не очень себе представлял. Даже его любимая доктор Мошенцева в Кремлёвке, которая по лестнице бегать туда-сюда заставляла старика, и то ничего эдакого себе не позволяла. Да и в самом-то деле! Идёт операция, ковыряется эдак товарищ в кишках чего-то, и тут на тебе: пуховица на халате расстёгивается, халстух вываливается и свешивается — в те кишки прямо. Красивый такой халстух, кремовый в искорку, вон как у кемарящего дохтора. Отбрасывает тот в сердцах скальпель, вынимает окровавленный халстух и, сдирая повязку, в сердцах ховорит:

— Шо це робится, це ж подарох жены. Соли мне быстро.

— Где же в операционной соли взять, Андрей Андреич, ну, или Иван Иваныч?

— Шоб вас… Тохда спирта.

— Вот, Андрей Иваныч.

— Это чего?

— Спирт в кювете, галстук замыть.

— Да чего тут мыть! А, ладно, — и начинает хлебать прямо из кюветы, а капли по подбородку стекают и на рану, и в рану, — Ничего, один чёрт полость мыть — со спиртом чище будет, — махает пухленькой ладошкой эскулапище.