начатое, и следующая пуля ушла в пол, выбив брызги и оставив после себя лишь рябь. Фемия метнулась к револьверу, но Скверна оказался проворнее, пинком отправив его куда-то в сторону. Вместо револьвера Фемия схватила его ботинок. Однако не остановилась, ударив головой его в живот и протащив несколько метров вперёд, продолжая бороться. Но удар локтей сверху ей прямо по спине, и Фемия тут же оседает от такой чудовищной силы. Кажется, что кости ломаются и силы даже вдохнуть покидают её тело. Скверна хватает её за грудки, поднимая перед собой без видимых проблем. — Сука… такая же упорная и упоротая, как и твой отец, — прошипел он. — Почту это за честь, быть похожим на него, — выдавила она со злобой и плюнула ему в лицо. — Грязный ублюдок. — Быть похожим на него… так почему бы тебе тогда не присоединиться к нему? Оба упоротые, даже не знающие, за что боретесь и что пытаетесь разрушить. — Пошёл ты к чёрту! — выкрикнула Фемия и ударила его по лицу, но ощущения были такие, словно под чёрной обволакивающей его дымкой была сталь. На её удар Скверна лишь рассмеялся. — Твои нежные ручонки не знают насилия. Твои удары не больнее, чем щелчок по носу. — Тогда почему бы тебе не попробовать это⁈ Тяжёлый, полный ненависти голос вперемешку с рычанием раздался за спиной Бога Скверны, и следующий удар в всиок отбросил его в сторону. Фемия наконец получила свободу из хватки, упав на пятую точку. Перед ней возвышался пафосно Мэйн. Во всех делах самое важное всегда поймать тайминг и сделать пафосный выход. Хоть и не об этом сейчас думал Патрик, однако ему удалось поймать идеальный момент; он мог бы гордиться собой, если бы его мысли сейчас были не заняты другим… Он набросился с кулаками на Скверну, словно теперь это было смыслом его жизни. Мне хватило всего несколько минут, чтоб уделать уебана в говно. И теперь я сижу сверху на забитом в дерьмо Боге, продолжая вбивать ему в рожу кулаки. Вряд ли это его убьёт, боги очень живучие, но точно остановит. Всё револьвера не видать чото. Я бью его, пока костяшки у меня самого не опухают и не начинают болеть. Разбитые в кровь, они представляют из себя жалкое зрелище, но мне всё равно. Удар, удар, удар, даже сквозь боль в руках и чувстве что я что-то сломал всё равно удар. Успокаиваюсь, когда мой внутренний голос говорит: достаточно. Очень мягкий и нежный со стальной жилкой, и рука касается моего плеча. Он трогает те струны в моей душе, которые отвечают за моё состояние. Но это не мой голос. Как и рука не принадлежит тому, кто жив. Нежная,