заскрипят ли сосны на ветру…
Вижу, народу понравилось, хоть и латыши в зале преимущественно. Но всё ж один, советский народ. И для прибалтов, и для белорусов, и для украинцев хорошие поэты не имеют национальности. Кавказ и Закавказье, пожалуй, тоже можно сюда отнести, хоть и с небольшой натяжкой. А вот в Средней Азии народ в основной массе, как бы сказать… Хм, вчерашние дехкане, что ли, многие на русском не то что читать-писать, но и говорят с трудом. Хлопководы, одним словом, не в обиду им будь сказано. Они же не виноваты, что выросли в такой полудикой среде и далеко не у всех имеется возможность поступить в институт или университет. Ташкент, Душанбе, Алма-Ата… В столицах, конечно, население на порядок более просвещённое, там вот и можно устраивать выездные творческие вечера, там поэтическое слово воспримут так, как его и надо воспринимать. И никакого тебе национализма, мол, русские припёрлись, оккупанты. Тьфу ты, под корень бы всех этих националистов извести!
Вторым я исполнил стихотворение Ларисы Рубальской «Ах, мадам! Вам идёт быть счастливой».
— Ну что, немного расслабились? И, наверное, уже хотите домой? — спросил я с улыбкой, глядя в зал, и тут же стал серьёзным. — Не буду вас задерживать, но напоследок хочу прочитать ещё одно стихотворение. Называется «Блокада».
Написала… Вернее, напишет его десятилетия спустя поэтесса Надежда Радченко. Когда-то оно тронуло меня до глубины души, и вот не удержался, приписал себе.
Чёрное дуло блокадной ночи…
Холодно, холодно, холодно очень…
Вставлена вместо стекла картонка…
Вместо соседнего дома — воронка…
Поздно. А мамы всё нет отчего-то…
Еле живая ушла на работу…
Есть очень хочется… Страшно… Темно…
Умер братишка мой… Утром… Давно…
Вышла вода… Не дойти до реки…
Очень устал… Сил уже никаких…
Ниточка жизни натянута тонко…
А на столе — на отца похоронка…
Когда я закончил, на несколько секунд в зале воцарилась звенящая тишина, которую нарушили одинокие хлопки кого-то из зрителей. Потом к нему присоединились и остальные. А минут пять спустя, когда Евтушенко затащил меня за кулисы, тут же сунув в рот сигарету, мне пришлось выслушать от него панегирик, что я непременно должен выпустить сборник своих стихов. Если что, он поможет протолкнуть его без очереди, ну или почти без очереди. Я кивнул, мол, может, когда-нибудь и выпущу, на самом деле совсем этого не желая. Ну не поэт я, а воровать чужие стихи пачками… Мне и за эти-то стыдно, вон уши как горят. Или это просто от пережитого волнения?
Перед тем, как попрощаться, Евтушенко достал ручку с блокнотом и попросил продиктовать ему все услышанные за эти два дня от меня стихи, включая «Некому берёзу заломати». На вопрос, зачем это ему, выпустив в сторону струйку дыма, сказал, что когда я ещё я выпущу свой сборник, а он будет читать мои стихи на своих выступлениях.