— Неплохо, неплохо… — Изабель подошла поближе. Всего фотографий на стенах гостиной было четыре. Две на противоположной от входа стене и по одной на боковых. На первой моя любимая в коротком черном платье, черных же чулках и туфлях на двенадцатисантиметровых шпильках восседала в английском кресле с высокой спинкой и надменно взирала на присутствующих. Вторая была более легкомысленной. На ней она, босиком, в легком сарафане и с разлохмаченными ветром волосами, в облаке брызг, озорно смеясь, перепрыгивала через накатывающую на берег морскую волну. На третьей она была в своих любимых босоножках в греческом стиле из тонких переплетающихся ремешков, охватывающих ступню и лодыжку, шортиках, топике, черных очках и легкомысленной соломенной шляпке. Это фото было пронизано солнцем и какой-то странной ленивой негой. Ну а на четвертой она возлежала на огромной кровати, закинув руку за голову. Вторая рука нервно смяла простыню, накинутую поверх ее обнаженного тела, которая живописными складками прикрывала грудь, пах и половину правой ноги. Шея, плечи, живот и левая половина тела, от кончиков пальцев ноги и до подмышки, были обнажены, показывая, что никакого белья на любимой нет… Несмотря на прикрытость всех интимных частей тела, этот снимок нес такой заряд эротики, что срабатывал даже на меня. При всем моем неограниченном «доступе к телу».

— Я бы сказала — твоей подруге, пожалуй, уже можно и выставляться, — небрежно заметила Изабель. — Я думаю, она будет иметь успех.

Аленка едва слышно хихикнула и произнесла:

— Так она уже…

Кроме этих четырех фото фон Уинверт сделала нам еще три десятка снимков — Аленки, меня, детей вместе, детей поодиночке, всей семьи… Причем наше общее, два моих фото и девять детских были такого же увеличенного формата, как и те, что висели в нашей гостиной, — 60×80. Но все мы не вывешивали. Домик Мэрилин был не слишком большим… Так что, помимо этих четырех, у нас висел еще групповой портрет детей в нашей спальне, а также общий семейный — в столовой. Ну и мой — на кухне. Это она, типа, мне так отомстила за то, что я вывесил ее портреты в гостиной.

— Привет! Я не рано?

Мы обернулись. На пороге стояла Эллен в плаще и с чемоданом. Аленка просияла. Они с немкой реально сдружились.

— Привет! Заходи, ты всегда вовремя, — улыбаясь, произнес я. И, повернувшись, крикнул: — Дети, тетя Эллен приехала!

Из внутренних помещений дома вывалилась восторженно вопящая толпа малышни, быстро облепившая фон Уинверт.

— Ну-ну, не висите на тете. Лучше помогите ей с вещами…

— Она у нас ночует?! Ур-ра-а-а!!! — И толпа малышни укатилась обратно, волоча за собой чемодан, сумку, зонтик и плащ «тети Эллен».