Куда ты, туда и я. Не понимая, о чем разговор, но чувствуя напряжение, горбунья, кажется, вообразила, что спорят о ней. Засуетилась, распахнула ворот, вынула набухшую грудь. – У меня молока страсть сколько. Сладкое! Подняла младенца, стала совать ему сосок, но ребенок был сыт, есть не хотел. – Нечего уродине моего сына своим поганым соком травить, – недовольно молвил Святослав. – Сыщи мне самых лучших доилиц. Здоровых и румяных. А с этой… Сам решай. – Не изволь тревожиться, княже. Перед тем, как уйти, князь сказал: – Попрошу отца, чтоб отдал тебя мне. Будешь при моем сыне дядькой. Воспитай его таким же умным, как ты… Я – вперед пойду. Погляжу, чтоб никого не было. Если Цыцка очнулась, скажу, что младенца унесли обмыть. Но лучше бы поспеть до того. Не медли. Скоро вслед иди. Сына спрячь под шубу. Эх, да что я учу ученого? Махнул рукой, вышел. – О чем было говорено, господин? – робко спросила Кикимора. – Что Золотик кушать не схотел, так это он сытенький. Гляди, улыбается! Подивился Кут чудесам божьим. Двадцатилетняя немкиня, кровь с молоком, рожает ужасного кадавра, а горбатая калека – крепыша. Его молчание показалось уродке страшным. – Что князь сказал? – повторила она изменившимся голосом. Ощерила зубы. – Отобрать велел? Не дам! Куда он, туда и я! «Будто мои слова подслушала, – внутренне усмехнулся скопец. – Ишь, вцепилась. Какие пальцы сильные». Потрепал бабу по щеке. – Повезло твоему сыну. Радуйся. Нынче ночью княгиня родила мертвого младенца. О том никто не ведает. Князь хочет твоего Золотика – ишь, имя какое удумала – выдать за своего законного первенца. Вырастет – тоже князем будет. Может, даже великим. Но только гляди. Рот держи на замке – и сейчас, и после. Сыну навредишь. Она пальцы разжала, схватилась за грудь. – Ни одной душе! Никогда! И самому ему знать незачем! На что ему такая матерь? Мне бы только докормить, а потом близко быть. Всё равно кем. Дозволь, умоли князя! А я твоя верная раба по гроб буду! Кут отдернул руку, чтоб не целовала. Засмеялся: – Зря волнуешься. Всякий знает, что для дитяти лучше всего молоко родной матери. Докормишь, хоть бы даже того и не хотела. А выдоишься – оставлю тебя во дворце на покое жить. Негоже княжьей доилице на пирах кривляться. Надо же – от счастья даже у страшилин лицо делается красивым. Глаза так и вспыхнули – яркие, лучистые. – Клянусь! Под пыткой правды не вырвут. – Кто станет пытать княжью доилицу? А что ты горбата, это не в зазор. Горб – к счастью. Сядь-ка вот. Вина выпей, чтоб лучше спать. Такая у тебя