я в оранжерее — другое дело. Но я ДОМА. Кассандра? Почему-то следующим образом в голове стала она. Я даже улыбнулся… И тут же отринул эту мысль. Нет, итальянка так не опустится, она слишком себя уважает. Ей надо вначале «познакомиться поближе», настроить отношения «парень-девушка», свечи и прочие атрибуты, и только после будет творить что угодно — она сеньорита с фантазией. После, будь я её парнем, устроит весёленькие времена. Но не раньше. Тогда… Паула? И снова нет. Уж эта, прошедшая огонь и воду, в том числе во время вендетты со мной, на такую ерунду по утрам размениваться не будет. Захочет секса — разбудит, затащит в душ и изнасилует, игнорируя любое моё сопротивление. А больше и некому! На всей огромной-огромной базе! Я похолодел. Волна адреналина пронзила тело, шибанула в голову, прогоняя остатки сна, и я мгновенно пришёл в себя. Через силу опустил глаза. Через силу потому, что мне на мгновение стало страшно, кого могу там увидеть. И интуиция не подвела — лучше бы я и дальше не видел. — А х ты ж!.. — закричал я и двинул ногой. Уе… Ударил так, что по первой испугался, как бы чего сеньорите не сломать. Та как пушинка слетела с кровати, впечатавшись затылком в стоящий напротив шкаф, и рухнула в проходе. Сел, окончательно приходя в себя и приводя дыхание в норму. Ну надо ж так! Что за…! И только тут заметил умирающих от смеха, но из последних сил сдерживающихся, чтоб не засмеяться в голос, Сестрёнок. — А вы чего ржоте? — закричал и на них. — Кто её запустил? Как она тут очутилась? — Это надо у тебя спросить, как она тут очутилась, — посерьёзнела Роза, встала, подошла и присела возле потерпевшей. Ощупала её. Судя по виду, всё в порядке. Я склонялся к той же мысли — эта вертихвостка из крепких. — Слышь, танцуристка! Хорош валяться! — прикрикнул я. — Знаю, что живая. — Хуан, ты… — Пострадавшая поднялась, держась за ушибленную скулу — через час всю рожу разнесёт синячищем — и выдала в эфир пару настолько непечатных оборотов, что я озверел ещё больше. Откинув одеяло, вскочил, схватил её под мышки и снова швыранул — лицом вперёд по направлению к створам. — Пошла вон, прошмандовка эдакая! Бегом! Пока жива! — Что, всем можно, а мне нельзя, да? — снова начала подниматься «прошмандовка». — И чем же я хуже? — Тебе ТРИНАДЦАТЬ, маму твою на палубе космического эсминца в невесомости да в позе лотоса! — не выдержал я, понимая, что окончательно охренел. — И что? Подумаешь! — Марифе, а это была она, презрительно фыркнула. — Тебе что, одни старухи нравятся? А я молодая, самый