стремился стать русским, в пику большинству-латинос, — признался я. — Пришлось выучить, чтоб подкрепить сие утверждение чем-то, кроме голословных деклараций. — Успешно? — Как видишь. Мне нравился наш с ней переход на искренность. Я чувствовал, иногда в разговорах она делилась со мной вещами, о которых молчит, о которых не может ни с кем поговорить. Ну, кроме вездесущей Сильвии, да и той расскажешь не всё уже в силу того, что некоторые вещи её вряд ли интересуют. Да те же биотехнологии, например! И я отвечал ей взаимной откровенностью, ибо ничто так не сближает людей, как доверие. Секс? Как говорится в старом венерианском анекдоте: «Секс еще не повод для знакомства, сеньор!» Духовная близость — вот, что поможет мне удержать её, как бы ни развивались у нас отношения на физическом уровне. — Но зачем? — всё-таки недоуменно нахмурилась она, отчаявшись переварить эту информацию. — Зачем становиться кем-то назло другим? — Из глупого протестного желания, «Я не такой, я лучше вас. Честнее, чище и всё такое». Но глупого уже потому, что на тот момент не разбирался, кто такие поляки и чем от русских отличаются. Для меня Полония была частью русского сектора. Мама не настаивала, не разъясняла и я… — Я грустно усмехнулся. — В общем, задавшись целью, я перелопатил тонны материала по русскому языку, и многие вещи выучил назубок, по книге. Получилось так, будто всю жизнь прожил в этой среде. Но только той, в которой те книги были написаны, вот что важно! А это явно не двадцать пятое столетие. Может так, как говорю я, говорили сто, двести или даже триста лет назад? — Мой папа из России, — задумчиво произнесла Фрейя. — Мы дома часто общались в детстве на его языке, для развития, да и сейчас в его присутствии постоянно с языка на язык перескакиваем. Но я не знаю и десятой доли того, что знаешь ты. Пауза. — Это интересный подход, Хуан. Не думала, что кто-то в наше время способен получить энциклопедическое образование. Кто-то за пределами аристократии, — уточнила она и тут же оговорилась: — Хотя среди аристократии таковых нет уже больше полустолетия. А может и больше. Поправка про аристократию обожгла, но не особо. Я ведь действительно странный. А уточнение о деградации высшего сословия даже немного согрело душу. — Вот видишь, — как бы поставил я точку, — какой я гениальный! Тебе повезло со мной!.. …Но то, что я такой особенный, ни в коей мере не означает, что ты нравишься мне меньше!.. — прошептал я ей на ухо, наклонившись, переводя тему в нужное на данный момент русло. Одновременно