Нужно было что-то менять.

– Катя, о, нет, Екатерина Васильевна, вы сегодня сногсшибательны! – Я посмотрел на себя критическим взглядом. – Подождете меня несколько минут?

– Дорогой Петр Юрьевич, надеюсь, вы не забудете про несчастную девушку, едва покинув этот зал? – Щечки растянулись, но Екатерина мужественно сдерживала смех, молодец какая.

Побежал по коридору «домой», нацепил рубаху, костюм. Жмущие ботинки на босу ногу, галстук в зубы. Дальше кухня. Семен Семенович после того, как я подарил ему случайно найденный в RAVчике рекламный буклет ресторана суши, считал меня третьим на земле после Бога и Шелепина. Бутылка «Советского полусладкого», пара фужеров и плитка «Рот-Фронта» нашлись за доли секунды.

В кабинет, где меня, сидя на стуле, ждала Катя, зашел чинно, чуть поскрипывая неразношенными подошвами. Рубашку застегнул на все пуговицы, белый платок торчал тонкой полоской из верхнего пиджачного кармана по канону местной моды, подсмотренной на магазинном манекене. Спина прямая, надменное выражение лица, чуть искривленная губа. Наверное, так на коммунистических плакатах должен был выглядеть отмороженный британский капиталист.

Молча, лишь искоса глянув на девушку, поставил на ноутбуке альбом «Still Loving You» тысяча девятьсот девяносто второго года, там вроде были неторопливые композиции[135] . Держа на отлете мизинчик руки, развернул фольгу на горлышке шампанского, элегантно хлопнул пробкой, сразу показался тонкий дымок углекислоты. Разлил с горкой пены, чтобы потекло через край.

С началом новой песни протянул девушке фужер и постарался как можно пафоснее продекламировать импровизированный перевод:

Если б нам снова пройти весь путь Я б изменил то, что убило любовь. Стена твоей гордости крепка, я не пробьюсь. Может, есть шанс все начать еще раз?

Где-то посередине текста до меня начало доходить, что композиция попалась под руки явно не случайно. Голос сбился, вся лживая притворность куда-то улетучилась. Последние строфы я переводил уже шепотом на ушко, обняв Катю.

Шампанское пили в кресле. Катя сидела на моих коленях, позволяла гладить, нет, ласкать ноги, грудь… Все. Мы целовались липкими и горьковатыми губами. Границы рушились, слова были не нужны… С особым удовольствием снял и впечатал в стену отчаянно жмущие ботинки.

Никогда не замечал в себе склонности к фетишизму, но в этом действе было что-то завораживающее, дикое и непривычное. Возможно, я просто не встречал достойных ретрофотографий соответствующего содержания, но… Красивая девушка в скомканном на поясе платье, в капроновых чулках на смешных резинках и в черных туфлях-лодочках отчаянно извивалась, прижатая к стене здоровенным парнем в пиджаке и галстуке.