Декабрь 1822 года. Санкт-Петербург, Васильевский остров, 5-я линия. Дом Оболенских.
В Петербурге декабрь - не месяц, а испытание.
Ветер с Невы гнал поземку по набережным, забивал снегом уличные фонари, заставлял извозчиков кутаться в тулупы до самых бровей. Васильевский остров стоял в снегу по самые крыши низких домов. Фонари здесь горели редко - только по большим праздникам или особым распоряжениям императорского двора, а в обычные дни остров погружался в темноту задолго до восьми вечера. И лишь редкие окна светились тусклым желтым огнем - кто сальными свечами, кто восковыми, если позволяло состояние.
В окнах дома Оболенских свечи горели всю ночь.
Уже третий день.
На лестнице пахло ладаном.
Старая кухарка Агафья вносила и выносила тазы с горячей водой, меняла простыни, шептала молитвы. В доме не было никого, кто помнил бы, как рожают. Только Агафья, бывшая дворовая, принимавшая телят в барской усадьбе, и приглашенная повитуха - дородная купчиха с Васильевского, принимавшая, наверное, всех младенцев в этой части города.
Акушерское дело в ту пору было преимущественно женским занятием; мужчины-врачи при родах почти не присутствовали, разве что в самых критических случаях, да и то не всегда. Врач к Елизавете Дмитриевне приходил дважды - пожилой немец в очках, профессор Медико-хирургической академии. Осмотрел, покачал головой, прописал кровопускание и капли из лавровишневой воды.
- Сердце слабое, - сказал он Михаилу, выйдя в коридор и тщательно притворив за собой дверь. - От рождения, вероятно. Я бы не советовал... - он запнулся, подбирая слова, чтобы не звучало слишком жестко. - Следующих родов лучше избегать.
Он не знал, что следующих не будет. Что Елизавета Дмитриевна уже выбрала.
Князь Михаил Андреевич Оболенский, штабс-капитан лейб-гвардии, сидел у постели жены третьи сутки и почти не спал. Мундир - темно-зеленый с красными отворотами, приличествующий гвардейскому штаб-офицеру, - был измят и забрызган какой-то настойкой; он не переодевался, не брился, не выходил. Только держал ее руку - маленькую, холодную, почти прозрачную - и смотрел, как она дышит.
Она была похожа на фарфоровую куклу - «фарфоровая куколка», так он называл ее когда-то, в первые недели их знакомства, когда она смеялась и говорила, что он льстит. Тонкие черты, прозрачная кожа, светлые волосы разметались по подушке. Глаза - голубые, огромные, - были закрыты.
«Фарфоровая куколка».
Теперь он боялся к ней прикоснуться. Боялся, что рассыплется.
Ребенок родился на вторые сутки.
Маленький. Кричащий. С темными волосиками - в отца.