В половине второго ночи я стояла на кухне в футболке с надписью «Редактор всегда прав», держала половник и серьёзно думала, насколько некрасиво будет выглядеть убийство соседа кухонной утварью.
Сверху гремели барабаны. Нет, не гремели. Сверху кто-то пытался открыть портал в ад с помощью ударной установки, гитары и мужского крика:
— Давай припев с болью! С болью, Матвей!
Я закрыла глаза.
Боль уже была, моя. В виске, в спине, в дедлайне и в том месте, где у нормальных людей живёт вера в человечество.
Моя квартира на третьем этаже обычно была моей крепостью. Маленькой, старой, с хрипящей батареей и чайником, который плевался кипятком, но всё-таки крепостью. Здесь стоял ноутбук с открытой рукописью, рядом лежала стопка распечатанных глав, красная ручка, чашка остывшего чая и печенье, которое я купила для настроения, а ела уже от отчаяния.
Здесь я правила чужие романы, страсти и чужие глупые решения.
Но у крепости было слабое место. Потолок и сосед сверху.
А над потолком жил Матвей Соколов — Бог шума с четвёртого этажа, человек без кнопки «тише» и моя личная коммунальная кара с пропиской.
Сверху что-то упало.
По звуку это был шкаф или басист. Или мой последний шанс выспаться.
Я медленно вдохнула и посмотрела на половник.
— Нет, Анна, — сказала я себе. — Ты взрослая женщина. Редактор, в конце-то концов. Ты не можешь подняться наверх и придушить соседа кабелем от его же гитары.
Сверху гитара взвизгнула так, будто её уже душили. Я крепче сжала половник.
— Хотя формально это самооборона.
Вместо уголовного дела я вернулась к ноутбуку. На экране светилась любовная сцена, которую автор прислал с комментарием:«Аня, тут очень чувственно, да?»
Я прочитала:
«Он наклонился к ней так близко, что она почувствовала жар его дыхания…»
Я поставила курсор после слова «дыхания» и зависла.
В нормальном состоянии я бы написала:«Штамп. Нужна конкретика. Почему героиня реагирует именно так? Где внутренняя логика?»
В моём нынешнем состоянии хотелось написать: «Пусть он наклонится к Матвею и объяснит ему закон о тишине. Желательно шёпотом, и с лопатой в лесу».
Я умела видеть провисшие мотивации и вычищать штампы. Умела объяснить автору, почему герой не может за одну страницу перейти от «я женюсь ради сделки» к «ты смысл моей жизни», если между этими событиями были только дождь, лифт и случайное касание пальцев.
Но свою жизнь я отредактировать не могла.
В моей жизни герой сверху не поддавался правке. Его нельзя было вычеркнуть красной ручкой, заменить на менее шумного персонажа или отправить в командировку на три главы.