от скал, становясь громче, чем сам голос. Когда они дошли до небольшой площадки, где камень был тёплым от солнца, Ли Вэй сел, опершись на трость, и заговорил. Мэй села рядом, готовая переводить, но Ли Вэй мягко покачал головой: — Пусть сегодня будет только мой голос. А ты слушай не слова, а тишину между ними. И Елена слушала. Легенда была про старого мастера, который хотел высечь из горы статую дракона, чтобы прославиться на весь мир. Он стучал по камню день и ночь, и горы терпели, потому что знали: у каждого есть право на ошибку. Но чем громче становился его молоток, тем тише становился мир вокруг. Птицы перестали петь, ручьи прятались под землю, даже ветер обходил это место стороной. В конце концов гора заговорила с ним — не словами, а сном. Во сне мастер увидел, что он сам — такой же камень, такой же одинокий и такой же твёрдый. И тогда он понял: нельзя покорять гору. Можно только попросить у неё разрешения побыть рядом. Он отложил молоток, сел на камень и стал слушать. И тогда горы вернули ему птиц, ручьи и ветер. А мастер вырезал не дракона, а маленькую фигурку человека, который сидит и смотрит на рассвет. Эту фигурку до сих пор можно найти в одной из пещер — если знать, где искать. Ли Вэй закончил рассказ и посмотрел на Елену. — Иногда мы приходим в новое место и хотим всё переделать, потому что боимся, что если мы не будем сильными, нас сметёт. Но сила — это не молоток. Сила — это умение остановиться и сказать: «Я здесь. Пока я просто посижу». Елена долго молчала, глядя на долину, которая лежала перед ними, как раскрытая ладонь. И вдруг поняла, что впервые за долгое время ей не хочется ничего доказывать. Ни себе, ни миру. --- Через несколько дней Чжэнь, хозяйка отеля, отвела Елену в сторону и, улыбаясь, сказала что‑то длинное, энергичное, и в конце показала на телефон, где была открыта фотография маленького домика. Он стоял на окраине, чуть выше по склону, там, где тропа уходила в тень деревьев, и от него было видно и реку, и первые лучи утреннего солнца. Мэй перевела: — Этот домик продаётся. Хозяин уехал к дочери в другой город. Дом старый, но крепкий. И он будто ждёт кого‑то. Елена пошла смотреть. Дверь скрипнула, впуская её в прохладу, пахнущую сухими травами и деревом. В комнате было окно, из которого открывался вид на изгиб реки и на горы, которые в утреннем свете казались синими. На подоконнике лежала забытая кем‑то маленькая глиняная птичка. Елена взяла её в руки, сдула пыль и поставила на стол. — Он мой, — тихо сказала она, ещё не понимая, говорит