Из цикла «Килковы сказы, или Божья деревенька у чёрта за пазухой».
Ну, садись-ко, кому охота послушать. Расскажу я тебе бывальщину самую доподлинную. Про такое и в старину-то не всякий баять решался, а ныне и подавно за диковину почтут. Только ты, смотри, не перебивай да слушай в оба уха, потому как в моём сказе всякое слово не зря положено — всякое к месту прилажено, ровно камешек в оправе.
Жил у нас парень один, Павлом звали. Одиноко жил, сиротой. Только нездешний он был, пришлый. И фамилия у него не из наших, чудная какая — Илюк. У нас в Килках таких фамилий отродясь не слыхивали.
Семьёй-то они издалече приехали. Сказывали, отец у него из донских казаков, под самим атаманом служил. Да что-то у них там не поделилось — круто повздорили. Атаман, он известное дело, власть большая, да на непослушание злопамятен. Попал казак в опалу — значит, немилость на себя принял. Вот и пришлось ему бежать, дабы самому спастись и жену с сынком от расправы уберечь.
Погнались за ними, настигли. Отец шашкой махнул, в сечу ввязался — да и порубили его в той схватке. Сам погиб, а семью заслонил, дал время уйти.
Мать с Пашкой подались куда глаза глядят, в самую глухомань сибирскую — там схорониться удумали. Вот обозами разными, на перекладных добрались-таки до наших Килок. А места у нас привольные, река рядышком, лес недалече, народ простой. Любо им тут стало, и порешили в деревне нашей осесть. Богатства покойный муж оставил немало — оттого, видать, и погоня-то за ними лютая была. Хватило избу справить да хозяйством обзавестись. Так и прижились. Поначалу, конечно, чужими слыли, всё приглядывались к ним, а потом ничего, обтерпелись, своими стали — будто век тут жили.
Избу они на отшибе поставили, от реки недалече. Мать, Лидией её звали, баба была хлопотливая — с утра до ночи по дому управлялась. Скотинку завела не ахти какую, а на жизнь хватало: коровёнку пегую, пару овец косматых да курей хохлаток.
Пашка же с малолетства к труду приученный — матери помощник первый. И по хозяйству поспеет, и с ребятнёй на улице побегает, и на реке с удочкой посидит. Статный рос, кудрявый, а глаз у него был ласковый, приветный. Соседи, бывало, зайдут за чем и дивятся: у других-то вон как — мужицкая рука нужна, а тут баба одна с парнишкой, а всё ладом, всё прибрано, худобы нет.
Только, слышь-ко, не долог матушкин век оказался. На третью осень, как перебрались, захворала она. Видать, на реке бельё полоскамши, ознобилась. Осенняя-то вода — что стрела калёная, до костей пронимает. А может, тоска по мужу да по житью прежнему иссушила — кто знает. Однем словом, слегла Лидия и боле уж не поднялась.