Вышел он из кустов к ним напрямки, не таясь. Завидели его русалки, всполошились, кинулись врассыпную. А Павел-то не зевал — ухватил одну за руку, ту, что ростиком поменьше, видать, младшенькая у них. Держит крепко, не отпускает. Та бьётся, ровно рыбка на крючке, вырваться норовит.

— Где Лилия? — спрашивает Павел голосом не своим. — Что с ней, сказывай! Не то не пущу.

— Не тронь, — шепчет, а сама слезу роняет, — отпусти. Обманул батюшка. Не простил. Заманили мы её, а он, как вошла, схватил её и заточил в самый гиблый омут, в наказ за ослушание: что утопленника спасла, что с человеком жила. Век ей оттуда не выйти, разве что…

— Что? — вскричал Павел, тряхнув её. — Говори, не томи!

— Разве что… — еле вымолвила русалка, — ежели кто по своей воле в тот омут заместо неё бросится. Тогда сила омута её отпустит, взамен душу его примет.