Я посмотрела на Гену, глядящего в пол, стоящего все так же у окна и он негромко произнес:

— Адриан приказал забрать твой телефон и привезти тебя в офис страховой. Немедленно.

Мороз по коже, дыхание сбилось. Он смотрел на меня и видел, что мне страшно. Что мне очень страшно.

— Почему? — дрогнувшим голосом спросила я.

— Это все, что он сказал. — Гена направился ко мне, взглядом поднимая Диму и, остановившись у моего кресла, глядя в сторону, тихо сказал, — дай телефон.

Приказал.

Ледяными пальцами протянула ему мобильный. Гена стоял и сжимал его. Велев Олегу расплатиться, пошел на выход. Я на деревянных ногах за ним.

Атмосфера в салоне автомобиля давила. Мертвая тишина. Хищники. И я снова на заднем сидении, только на это раз ни Гена, ни Дима не разговаривали. И они уже не были моими людьми.

Пустой и темный офис. Полоска света из приоткрытой двери моего кабинета, к нему мы и шли.

Я шагала твердо. Так, как идут люди, с убитой надеждой. Как идут люди, которых стая провожает до плахи. Внутри теплится протест, попытка удержать надежду, закрыть на ней кровоточащие раны и вдохнуть в нее жизнь. Но она только сильнее душится, потому что я знала, что я не потяну. Я знала, что нельзя, и все равно на это подписалась. Пришел счет. Приказ через его человека — счет неподъемный и время платить. Надежда в преагонии.

Сердце отбивало в ушах набатом, страх клубился внутри, набирал силу. Гена толкнул дверь, как только я протянула руку к ней — мне подана рука, чтобы взойти на плаху. Шаг в мой кабинет, обшитый деревянными панелями, от которых отталкивается веяние необратимости грядущего. Шаг в приглушенное освещение, которое уже пожирает тьма. Шаг в вязкую тишину. Кладбищенскую тишь. В удушение.

Здесь были люди. Его камрады и не только его.

У окна, за моим столом рядом с ним Давид, который смотрел в профиль Адриана, сидящего в моем кресле. Давид смотрел на него с напряжением, потом перевел на меня взгляд и его глаза потемнели. Но мне было на него срать.

Я смотрела на Адриана.

Лицо ровное, он разглядывал бумаги перед собой на столе. На подлокотнике его кресла бокал наполовину с виски. Мое дыхание душится холодом, взявшим в тиски сердце.

Почувствовала, как начинает внутри все сыпаться и прикрывать осколками надежду, хрипло застонавшую уже в агонии, когда он закрыл глаза и махом опрокинул в себя бокал не поморщившись и почти сразу же глубоко затянулся. Чтобы убило.

Бокал на столешницу, смотрит в бумаги, протяжный выдох дыма и он медленно поднял на меня взгляд зеленых глаз. А в них мертвенное равнодушие.