— Я дома. — Раздраженно глядя в его ровное лицо, процедила я.

— Твой дом не здесь. — Отбросил ложку и откинулся на спинку, прищурено глядя на меня.

— Нет. Здесь. — С трудом сглотнула, злясь от теней заигравших в его глазах. — Я устала бегать за мужиками, которые меня постоянно не за что казнят. Понятно? Заебалась. За-е-ба-ла-сь! Уроды, блядь! Вот так и становятся лесбиянками! — Оперлась ладонями о стол, чуть подаваясь вперед, и с ненавистью глядя на его лицо, иронично приподнявшее бровь, — ты чего, серьезно думал, что узнав правду, приедешь, двинешь мне вердикт, что какая неожиданность! Я не виновата и поехали, мол, со мной в закат, я тут лужей растекусь и на шею тебе брошусь?!

— Да. — Прямолинейно, как и всегда.

— Манда, блядь! — рявкнула я, едва сдерживаясь что бы не вылить ему суп на голову. И следом кофе. — Кто это сделал? Кто украл?

А он молчал, ровно глядя мне в глаза. И я все поняла. Отпрянула от него, в абсолютном ужасе глядя в его спокойные глаза, не отдавая себя отчета, отступила еще на пару шагов назад.

— Ты мне все еще не веришь… — одеревеневшими губами прошептала я. — Ты мне не веришь… Поч… почему ты тогда приехал?!

— А почему ты возвращалась к Гартману? — слегка прищурился, едва заметно склоняя голову вправо и тяжело глядя мне в глаза.

Потому что любила, какой бы пиздецовый он не был. Потому что я без него не могла, хотя ему уже не верила. Вот поэтому. Ровно по той же самой причине он тут…

— Нет, Адриан, — зло улыбаясь и снова отступая назад. — Нет, блядь… ты же видел, чем моя история закончилась и как я ее хотела закончить!.. Предали — не принимай. Не принимай животное предавшее тебя! Как бы ты не любил. Нельзя! Нельзя, понимаешь?! — вот говорю вроде правильные и разумные вещи, а у самой слезы из глаз. Смотрю на его лицо, так знакомое для пальцев и губ, и слезы сильнее, а причины ведь для этих слез нет. — Даже если любишь, нельзя принимать тварей! Особенно потому что любишь! Нет доверия! Нет! Ты мне не веришь! Тогда и не принимай!

— Предала? — зло глядя мне в глаза.

— Нет! — на всхлипе, на внутреннем разрыве того, что уже в трупном окоченении, а все равно парадоксально больно.

— А хули истерику устраиваешь? Вещи собрала и пошла в машину. — Темень в глазах, губы на мгновение твёрдо сжались.

— Ты мне не веришь, су!..

— И я перед тобой на коленях. — Резко и безапелляционно. — В руки дал нож. У тебя будет момент воспользоваться. Сделаешь — поделом мне, не сделаешь — счет обнулен.

Мне показалось, что мир перевернулся. Что произошло что-то такое, что просто не укладывается в голове, вот эта артхаусная неопсиходелика происходящего.