охотно посмотрел бы. — Поглядим, как немцы свою контру кончают? — спросил он краскома. Командир бронепоезда с большим интересом рассматривал белонемецкого подполковника — прямо глазами впился. И было на что. Хорошо отмордовали камрады контрика. Стоять он не мог, висел на руках у конвоиров. Морда вся сине-черная, глазенапы заплыли, и непонятно даже, в соображении он или сомлел. По двору метался, причитал, хватал конвоиров за плечи пожилой, долговязый, в овчинной жилетке. Наверно, родственник. Это почти всегда, когда человека к стенке выводишь, просочится какой-нибудь родитель или супруга и начнут плакать, на коленках ползать. Как будто расстрельная команда помилует. Но краском не захотел смотреть, как гада в расход выводят. Сказал что-то по-немецки, головой помотал. — Некогда нам, — объяснил Ковтюху. — Возвращаться надо. — И еще прибавил, непонятно: — Вот оно как в жизни-то бывает… Выпить-закусить с камрадами так-таки не дал. Подписали протокол о сдаче города и пушек, поручкались с немецкими комитетчиками, потом сразу назад, на вокзал. Только сейчас, когда всё закончилось, Ковтюха отпустило, а то на нерве был. Захотелось разговора. Он уж и про то, и про это, а краском молчок. Шагает быстро своими длинными ногами, еле поспеешь. И хмурый, думает о чем-то. — Ты хоть скажи, товарищ, как твоя фамилия? — спросил Ковтюх. — Мне же донесение писать. И на ячейке отчитываться. Это хромовый услыхал. — Фамилия у меня, товарищ, неприличная. — И усмехнулся. — Какая? — Ковтюх заинтересовался. — Вроде как у товарища Какашкина из продразверстотдела? Засмеялся командир, сверкнув молодыми зубами. — Примерно. Можешь так меня и звать. Они уже по привокзальной площади шли. Там дымила ротная кухня, веселый повар в фартуке только что зарезал цыплят, начал щипать, во все стороны летели перья. Вокруг стояли обыватели. Всегда приятно поглазеть, как жрачку готовят, даже если не для тебя. — Romanoff! — крикнул кто-то. Товарищ Какашкин резко повернулся. Это повар-хохмач приставил ощипанному цыпленку вторую голову. Вроде как они целуются, что ли. — …Und Hohenzollern! Ein Bruderschaftküß. [5] Немцы залились, а русским невдомек. Двухглавый орел, что ли? Тогда повар объяснил: — Das ist Kaiser Wilhelm. Und das ist Tzar Nikolashka! А-а, вон оно чего. Два императора это. Один, Николашка, уже с того света, ихнего Вильгельма целует, к себе в гости зовет. Товарищ Какашкин даже не улыбнулся, а вот Ковтюх в охотку поржал. Смехота же! ХРОНИКА Демонстрации в Петрограде в 1917 г. А. Ф. Керенский с представителями