плотно сжаты с боков. Более того, присмотревшись, мы видим, что лицо ее персонажа – это лицо мертвеца: недаром существует предположение, что моделью для него послужило лицо перуанской мумии из Центральной Америки. В своем вопле персонаж этот, если он наделен дыханием, буквальным образом испускает дух . Но «когда у меня уже нет никакой человеческой надежды и мне остается только вопить, тогда является Бог» [35] , – пишет Друскин. Поэтому и приходит здесь на память тот вопль, который имеет в виду наш автор, – вопль Богочеловека, который «паки возопив гласом велиим, испусти дух» (Мф. 27:50). Дух, pneuma, который испускает Господь на кресте, – не есть ли это, по мысли Друскина, сам Святой Дух, Pneuma, что посылается Им от Отца? Дух смерти, последнее издыхание, оказывается тогда «подателем жизни», и в тот самый момент, когда мы не можем больше молиться, когда уже готовы мы в последнем вопле испустить Дух, «Сам Дух ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными». Вопль, иными словами, – это для Друскина тот единственный акт, где человек пребывает в нераздельном и неслиянном единстве с Богом, где два субъекта сливаются в едином дыхании, едином голосе, едином вопле настолько, что различить между ними уже нельзя. Расставшись с воображаемым пространством той фазы зеркала, где некогда жил образ его матери и которое без нее, после ее смерти, перестало быть для него обитаемым, превратившись в огненную геенну рефлексии, он открывает для себя иное измерение, измерение вопля, где «сокровенный сердца человек» облечен в «нетленную красоту кроткого и молчаливого духа» (1 Петр 3:4), где Бог живет и говорит уже не с ним, а внутри него, в его сердце – в сердце, куда «Бог послал Духа Сына Своего, вопиющего: „Авва, Отче!“» (Гал. 4:6) и где, по слову апостола, уже не он живет, но живет в нем Христос. Прослеженным здесь пунктирно сюжетом содержание трактата, разумеется, далеко не исчерпывается. Немало страниц посвящено в нем вопросам вины в двух ее ипостасях: culpa (грех) и causa (причина); свободы выбора как ложной свободы и свободы от выбора, как единственно подлинной, и так далее. Но все проблемы эти разрешаются, по сути дела, лишь в той жизненной, экзистенциальной ситуации, о которой мы здесь коротко рассказали, и обусловлены они той жизненной задачей, которую решает автор, создавая свой текст. Задачу эту я сформулировал бы как выход из зазеркалья: это прощание как с собственным зеркальным образом, со своим собственным «я», так и с исчезнувшей из него мамой – прощание не в смысле