За дверью, которую здесь ласково именовали «роботом», на глянцевом бетоне продола, послышалась твёрдая поступь постового. Щелкнул выключатель. Лампы в старинных плафонах, запертых в стальные клетки, вспыхнули с неохотой. Стекло было таким мутным и грязным, что свет сквозь него пробивался с трудом, словно боялся увидеть то, что ему предстояло освещать.

Призрак поднялся и окинул взглядом свою резиденцию размером пять на три на четыре. Побелка на стенах и потолке имела благородный серо-бурый оттенок — цвет застарелого отчаяния и копоти от тысяч выкуренных сигарет. На полтора метра от пола стены покрыты жёлто-коричневой краской — идеальный цвет для тех, кто хочет впасть в депрессию.

Вдоль стен приварены двухъярусные нары. Металлический стол и лавка выглядели так, будто их ковали в аду специально для пыток копчиков — дизайнеры явно вдохновлялись инквизицией. У противоположной стены примостилась раковина, рядом с ней в углу — «очко», а прямо напротив него, вверху — глазок видеонаблюдения, чтобы никто не чувствовал себя одиноким в минуты глубоких раздумий.

Когда-то в эту камеру, рассчитанную на четверых, забивали пятнадцать, а то и двадцать человек. Спали, ели и отдыхали по очереди, в три смены, напоминая игру в «тетрис», где проигравших отправляют на «каникулы» в карцер. Баланда в те времена была похожа на серую слизь из дешевых ужастиков, которая начинает переваривать тебя раньше, чем ты её.

Сейчас стало «цивилизованно». Приемлемое трёхразовое питание — по понедельникам, средам и пятницам — и почти никакого массажа дубинками. Раньше били вдохновенно, от пяток до лопаток, превращая заключённых в подобие отбивных, успевай только голову прикрывать, чтобы не прилетело. Теперь же, под бдительным взором видеокамер, охранники стали скромнее: бить предпочитают только в «мёртвых зонах» или «боксиках» — из чистого уважения к искусству операторской работы.

В железном чреве двери что-то лязгнуло, словно гигантский робот-пылесос подавился болтом. «Кормяк» выплюнул порцию воздуха, и в прямоугольном отверстии материализовалась физиономия продольного.

— Селезнёв… Ты тут ещё, не дематериализовался? — проскрипел надзиратель.

Призрак, чьи суставы издали звук, подозрительно похожий на хруст сухих веток, поставил ногу на батарею — единственный тёплый предмет в этом царстве бетона — и, вцепившись в оконную решётку, сполз с нар с грацией подбитого птеродактиля.

— Здесь я. Куда мне деться? Разве что просочиться сквозь канализацию, но там сейчас пробка из вчерашней каши, — буркнул он.

— По сезону с вещами. Давай, ГОСТ, собирайся. Нагоняют тебя, — продольный осклабился и с грохотом захлопнул окошко.