вверх. – А что было дальше? – спросила моя младшая сестра. – А дальше мы будем ужинать, – сказала мама, входя в дом. Взрослые вернулись с работы, за матерью показался отец и старший брат Ричард. Дядя Пит повернулся к нам. – Что было дальше, я расскажу завтра. Пойдемте есть, мы все проголодались. Но сестренка не унималась. – Дядя Пит, а Джек и Джимми погибнут? – Конечно же, нет, Бетти. – Я не хочу ждать завтра, хочу, чтобы ты рассказал нам все сегодня. – Тогда что же я буду рассказывать вам все следующие дни? Бетти надула щуки и промолвила: – Как же я хочу, чтобы завтра наступило как можно быстрее! Все рассмеялись. Далее мы помогли дойти дяде до стола, где мать уже расставила посуду с горячей едой. Запах еды заставил забыть обо всем на свете. Мы жадно принялись поглощать пищу, не оставляя ни одной крошки, ни одного кусочка. За ужином не замечаем, как на улице совсем стемнело. Дядя просит меня вывести его наружу, подышать чистым вечерним воздухом и насладиться звуками природы. Есть такие люди. Люди-птицы – они живут небом и только им. У их тела нет крыльев, зато крылья есть у их души. Душа не подвластна земному притяжению, и ее никогда не приковать цепями к холодной земле. И когда Дядя Пит вновь уставится в потолок, я знаю – он смотрит вовсе не на серую плоскость потолка, а на голубую глубокую бездну, он смотрит на небо, где, широко раскрыв крылья, летает его душа вместе с душами таких же, как он, романтиков пятого океана…

Андрей Мартьянов Мыши!

Андрей Мартьянов Мыши!

Впервые об этой странной истории я услышал в августе 1990 года.

Если бы не моя запутанная генеалогия, небольшое расследование, о котором я расскажу ниже, никогда бы не состоялось. Вынужден вкратце пояснить, что в описываемые времена «высокой перестройки» знаменитый Железный занавес хоть и рухнул, но обычному гражданину СССР выехать в капстрану было все еще затруднительно. Однако мне повезло – я ехал в ФРГ по приглашению от неожиданно отыскавшегося родственника. Родного дяди, который с 1944 года в семье прочно считался погибшим.

Дело в том, что мой прадед купеческого сословия, приехавший в Россию из Брауншвейга лет за десять до Революции и открывший в Петербурге свое дело, ни после начала Первой мировой, ни после бурных событий семнадцатого года вернуться в Германию не захотел (или не смог – семейная история об этом умалчивает). Тем более, что уже тогда он был обременен многочисленным семейством – с пятью детишками далеко не убежишь… В 20-х годах прадед был нэпманом средней руки, потом председателем кооператива, к началу 30-х трудился старшим мастером на фабрике «Большевичка», вступил в партию, в тридцать седьмом стал заместителем директора и тихо скончался в своей постели за два месяца до начала войны.