Осторожно, незаметно, ненавязчиво. Дети любят хитроумные игрушки. И если эти игрушки в то же время обучают… Во второй половине XIX столетия на травянистом берегу ручья сидел англичанин. Около него лежала очень маленькая девочка и глядела в небо. В стороне валялась какая-то странная игрушка, с которой она перед этим играла. А сейчас она мурлыкала песенку без слов, а человек прислушивался краем уха. — Что это такое, милая? — спросил он наконец. — Это просто я придумала, дядя Чарли. — А ну-ка спой еще раз. — Он вытащил записную книжку. Девочка спела еще раз. — Это что-нибудь означает? Она кивнула. — Ну да. Вот как те сказки, которые я тебе рассказывала, помнишь? — Чудесные сказки, милая. — И ты когда-нибудь напишешь про это в книгу? — Да, только нужно их очень изменить, а то никто их не поймет. Но я думаю, что песенку твою я изменять не буду. — И нельзя. Если ты что-нибудь в ней изменишь, пропадет весь смысл. — Этот кусочек, во всяком случае, я не изменю, — пообещал он. — А что он обозначает? — Я думаю, что это путь туда, — сказала девочка неуверенно. — Я пока точно не знаю. Это мои волшебные игрушки мне так сказали. — Хотел бы я знать, в каком из лондонских магазинов продаются такие игрушки? — Мне их мама купила. Она умерла. А папе дела нет. Это была неправда. Она нашла эти игрушки в Коробке как-то раз, когда играла на берегу Темзы. И игрушки были поистине удивительные. Эта маленькая песенка — дядя Чарли думает, что она не имеет смысла. (На самом деле он ей не дядя, вспомнила она, но он хороший.) Песенка очень даже имеет смысл. Она указывает путь. Вот она сделает все, как учит песенка, и тогда… Но она была уже слишком большая. Пути она так и не нашла. Скотт то и дело приносил Эмме всякую всячину и спрашивал ее мнение. Обычна она отрицательно качала головой. Иногда на ее лице отражалось сомнение. Очень редко она выражала одобрение. После этого она обычно целый час усердно трудилась, выводя на клочках бумаги немыслимые каракули, а Скотт, изучив эти записи, начинал складывать и передвигать свои камни, какие-то детали, огарки свечей и прочий мусор. Каждый день прислуга выбрасывала все это, и каждый день Скотт начинал все сначала. Он снизошел до того, чтобы кое-что объяснить своему недоумевающему отцу, который не видел в игре ни смысла, ни системы. — Но почему этот камешек именно сюда? — Он твердый и круглый, пап. Его место именно здесь. — Но ведь и этот вот тоже твердый и круглый. — Ну, на нем есть вазелин. Когда доберешься до этого места, отсюда иначе не разберешь,