И чувствую, как в груди разрастается холодное, вязкое пятно. Оно появляется каждый раз, когда он говорит о «новых актрисах». Оно стало моей привычкой, как предпремьерное волнение или мозоли от пуантов. Я научилась не обращать на него внимания. Я научилась выключать эту часть себя, как свет в гримёрке.

— Я подожду тебя после спектакля, — говорит Антон, целуя меня в макушку. — Мы поедем ужинать. Я забронировал столик в «Турандоте».

Я киваю. Он разворачивается и уходит, и я слышу, как в коридоре его голос становится мягче, заботливее — обращённый уже не ко мне.

Я остаюсь одна перед зеркалом.

Мои пальцы сжимают пуанты, и я замечаю, что костяшки побелели. Я медленно разжимаю кулаки, смотрю на свои руки — тонкие, изящные, с идеальной линией запястья, руки балерины, которые держали овации и мужчин.

Я думаю о кольце. О том, что его нет на моём пальце. Антон говорит, что мы и так как муж и жена, что штамп ничего не меняет, что наше искусство выше мещанских условностей. Но я ловлю себя на том, что рассматриваю безымянные пальцы чужих женщин — тех, кто приходит на его спектакли, тех, кто ждёт его за кулисами. И у многих есть кольца. У многих есть обещания.

У меня есть только пуанты. И пачка. И роль Китри, которая улыбается, даже когда ей больно.

Я подхожу к столику, где стоит букет белых роз. Каждый спектакль — новый. Всегда белые, всегда без записки. Я беру один цветок, подношу к лицу — запах сладкий, почти приторный. Он пахнет как моя жизнь — красиво, но с привкусом увядания.

В дверь стучат — тихо, неуверенно. Это ассистентка режиссёра, девушка лет двадцати с большими испуганными глазами.

— Марина Николаевна, пять минут до начала.

— Иду, — говорю я.

Я поправляю пачку, оправляю пуанты, в последний раз смотрю на себя в зеркало. Моя улыбка — идеальная, тренированная, отработанная за тысячу выходов. В этой улыбке нет ничего настоящего, но зрители её не видят. Им нужен образ. Им нужна Китри.

Я выхожу из гримёрки и иду по тёмному коридору. Занавес уже поднят, оркестр настраивает инструменты, в воздухе витает запах канифоли, пыли и чужого пота. Я останавливаюсь за кулисами, прислушиваюсь к дыханию зала — сотни людей, которые ждут чуда.

Дирижёр поднимает палочку. Музыка начинается.

И я делаю первый шаг.

Когда я на сцене — я не думаю об Антоне. Я не думаю о белых розах. Я не думаю о светловолосой Лене, которая ждёт его в коридоре. Я думаю только о музыке, о движении, о том, как моё тело становится формой, которую зритель запоминает навсегда.

Я лечу. Я кружусь. Я — огонь, я — ветер, я — Китри, которая любит, страдает, надеется. И в этом танце я настоящая. Здесь нет фальши.