Последняя нота затихает. Зал взрывается аплодисментами. Я кланяюсь — раз, второй, третий. Улыбаюсь, хотя мышцы сводит от напряжения. И вижу в первом ряду Антона. Он хлопает — медленно, вежливо. Рядом с ним — пустое кресло. Лена не пришла. Или ушла.
После спектакля я возвращаюсь в гримёрку и снимаю пачку. Мои ноги гудят, лодыжки опухли, под ногтями — синяки. Я растираю ступни мазью, перевязываю натёртости и чувствую, как уходит магия сцены, возвращая меня в реальность.
В дверь входит Антон. У него в руках — букет белых роз. Те же, что уже стоят на столике. Он не заметил.
— Ты была великолепна, — говорит он.
Я смотрю на него. На его серые глаза. На расстёгнутую рубашку. На след помады — не моей, чужой — на вороте.
И я ничего не говорю.
— Поехали? — он протягивает мне руку.
Я кладу свою ладонь в его — тонкую, мозолистую, балеринскую. И чувствую, как его пальцы сжимаются, но не греют.
Мы выходим из театра. Москва встречает нас огнями, шумом, запахом бензина и свободы. Я сажусь в его машину, закрываю глаза и позволяю себе мечтать о том, что завтра будет лучше.
Но глубоко внутри, там, куда я не заглядываю, я знаю правду.
Она будет такой же.
Белые розы. Пустые глаза. Чужая помада.
И я, танцующая для всех, кроме себя.
Банкет после премьеры — это отдельный балет. Такой же отрепетированный, такой же фальшивый, как и всё в нашей жизни.
Я сижу за длинным столом, застеленным белой скатертью, и смотрю, как директор театра произносит тост. Он говорит что-то о «выдающемся вкладе в искусство» и «светлом будущем русского балета», но я не слышу слов. Я слышу только звон бокалов и гул голосов, которые смешиваются в один сплошной шум.