с Севера в конце войны, а как бои закончились — вообще как саранча на Юг полезли. Я слушал и помалкивал, потому что представлял из себя прямо таки эпичный портрет «саранчи»: неизвестно кто неизвестно откуда, приличного костюма нет, в полупустом саквояже сплошной секонд-хэнд. Спекуляциями и контрабандой, правда, не занимаюсь, но на мне ж это не написано, да. Впрочем, мисс Оливия тут же растрепала всем пассажирам, что я еду прямиком с Индейских территорий, а покупкой костюма буду заниматься в Новом Орлеане, когда получу жалование от телеграфной компании. — Собираетесь задержаться в Новом Орлеане? — спросили меня. — Не думаю, — ответил я. — Скорее всего, снова пошлют на Индейские территории. — Зачем индейцам телеграф? — А ружья зачем? — спросил я. — Пригодится… В общем, никто не видел ничего странного, когда я маялся бессонницей, прислушиваясь ночами к любым шорохам, доносящимся из кают: человек приехал с дикого-дикого Запада и сам немного одичал. Между тем, если б меня спросили, насколько опаснее было путешествие по Индейским территориям, я бы честно сказал, что ничуть не опаснее, чем по Арканзасу с его бушвакерами или Луизиане с джейхоукерами. Везде бандиты. Это только на бумаге война уже кончилась. Ну, на пароходы сейчас вроде бы уже не нападали, а вот на дилижансы — это сколько угодно. Новый Орлеан оказался огромным городом. Не по меркам 21 века, разумеется, но после арканзасских и луизианских городишек, где три тысячи населения — о, большой город! — самый большой и самый прославленный город Юга казался настоящим мегаполисом. Мне не было известно, сколько здесь сейчас живет народу, но до войны, уверяла мисс Оливия, население перевалило за полторы сотни тысяч. Из них примерно половина белых, а среди белых — половина франкоязычных. Половина? Да мне показалось, что здесь вообще по-английски никто, кроме военных, не говорил, а все гражданские болтали между собой по-французски или по-испански. Я, если честно, слегка растерялся. А Оливия без проблем и комплексов подозвала каких-то негров, указала на наш багаж, самую весомую часть которого составляли часы, и велела сопроводить к извозчику. И с неграми, и с извозчиком она ловко сторговалась — мне в их трескотне было понятно разве что слово «доллар», — и вот мы уже едем в коляске, мисс Оливия оживленно показывает мне местные достопримечательности, удивляется изменениям, произошедшим за военные годы, и расспрашивает немолодого негра, который правил экипажем. В городе, несмотря на военные потрясения, было чисто; Мемфис