Из-за угла хлева вышли четверо. Балунга и троица его приятелей — таких же опоясанных, недалеких и злых дружинников. От Балунги разило дешевым, крепким элем. Его глаза блестели мутным, животным блеском.

— Ну, ну, ну… — он растянул слова, подходя ко мне. — Посмотрите-ка, кто тут у нас. Ярлов любимец. Скальд и кудесник.

Он остановился в шаге от меня, пьяно покачиваясь.

— Пел сегодня? Строил печки? Учил нас, как воевать? — он плюнул мне под ноги. Плевок жирно шлепнулся о землю. — Возомнил о себе невесть что, рабская морда?

Я молчал, стараясь дышать ровно. Инстинкт кричал: отойди, не провоцируй.

— Что, язык проглотил? — он толкнул меня пальцем в грудь. — Где твои умные слова? Где твои песни? Спой нам! А то скука одолела!

Его друзья засмеялись тупым, жестоким смехом. Один из них, с кривым изломанным носом, шагнул сбоку, отрезая мне путь к отступлению.

Я попытался отойти, сделать шаг назад. Балунга грубо схватил меня за плечо.

— Куда это ты собрался? Мы с тобой не закончили!

Его пальцы впились в меня с силой. Запах лука, перегара и уязвленного авторитета ударил в нос. И в этот миг сработало что-то древнее, забытое, дремавшее в мышцах этого нового тела. Навыки и умения, которые я когда-то часами отрабатывал на самбо и в историческом бою.

Я не думал. Тело среагировало само. Чисто, технично, рефлекторно. Я сделал шаг вперед, подставил ему ногу, рванул на себя за руку и резко провернул корпус.

Балунга, не ожидавший никакого сопротивления, тем более такого, с громким хрипом перелетел через мое бедро и тяжело, плашмя, рухнул на землю.

Воцарилась мертвая тишина. Его друзья остолбенели. Я замер над ним, сам в шоке от того, что сделал. Вот дурак!

Балунга лежал, отдуваясь, с глазами, полными неподдельного ужаса и бешенства. Унижение было страшнее боли.

И тут тишину разорвал крик его друга:

— Раб! Раб поднял руку на свободного! Держи его!

Крики подняли на ноги всю усадьбу. Из домов высыпали люди, с факелами, с ножами. Меня окружили. Лица были искажены гневом и праведным негодованием. Закон был ясен и суров. За такое — только смерть. Немедленная и мучительная. И никакие камушки от вёльв не помогут.

Толпа расступилась. Из своего дома, накинув на плечи медвежью шкуру, вышел Бьёрн. Его лицо в свете факелов было маской холодной, беспощадной ярости. Он подошел, окинул взглядом лежащего в грязи Балунгу и меня, стоящего над ним в ступоре.

— Что здесь происходит? — его голос был тихим, и от этого еще более страшным.

— Он напал на меня, ярл! — завопил Балунга, с трудом поднимаясь на ноги. — Раб! Нанес удар! Я требовал…