Ульяна
Платье весило одиннадцать килограммов.
Я знала это точно, потому что слышала, как портниха обсуждала вес бисера с моей матерью. Каждая жемчужина, вручную пришитая к десятиметровому шлейфу, тянула меня вниз — к мраморному полу Сицилийского собора, к центру земли, в ад, куда я, видимо, и направлялась. Жемчуг должен символизировать чистоту. Смешно. Моя чистота была лотом на аукционе, и покупатель уже ждал в конце прохода.
— Ульяна, подбородок выше, — прошипела мать, сжимая мой локоть до синяка. — Ты не на похоронах.
Я медленно повернула голову. Фата колыхнулась, как саван.
— Ты уверена?
Она не ответила. Просто толкнула меня к дверям, за которыми гремел орган. Музыка звучала похоронным маршем. Или это мне так казалось, потому что сердце колотилось где-то в горле, перекрывая кислород.Только не упасть в обморок. Только не здесь.
Двери распахнулись.
Триста человек поднялись со скамей. Море черных смокингов и темно-бордовых платьев — цвет запекшейся крови, цвет дома Кастильо. Я шагнула вперед, и шлейф зашуршал по мрамору, как змея. В висках стучало. Я смотрела только на витраж над алтарем — архангел Михаил пронзал копьем демона, и разноцветные блики падали мне под ноги. Я шла по свету и стеклу, сжимая в руках букет белых лилий. Они пахли сладко, приторно, как в похоронном бюро.
А потом я увидела его.
Винченцо Кастильо стоял у алтаря, засунув одну руку в карман брюк. Нарушая протокол, традиции и, кажется, законы физики — потому что воздух вокруг него сгустился и дрожал, как над раскаленным асфальтом. Он не улыбался. Он наблюдал. Так коршун наблюдает за полевой мышью, решая, стоит ли тратить силы на бросок.
Я заставила себя не отвести взгляд. Ошибка.
Его лицо было слишком резким, чтобы называться красивым. Хищная кость, высокие скулы, челюсть, которую хотелось назвать «волевой», но язык прилипал к небу от слова «опасная». Черные волосы зачесаны назад, открывая линию лба с тонким шрамом у виска. И глаза. Темно-карие, почти черные, как маслины позднего урожая — но без тепла. Холодные. Оценивающие.
Он был старше меня на пятнадцать лет и выглядел на все свои тридцать четыре. Ни одной мягкой черты. Ни одной поблажки.
Я шла слишком медленно. Слишком быстро. Время сломалось, растянулось в резину, а потом схлопнулось — и вот я уже стою напротив него. Он выше меня на голову, и мне приходится задрать подбородок, чтобы встретить его взгляд. От него пахнет сандалом, табаком и чем-то металлическим. Оружейная смазка? Кровь? Я не хотела знать.
Священник начал говорить по-итальянски. Я не понимала слов. В моей голове звучало только:беги, беги, беги, пока есть время. Но бежать было некуда. Мой отец стоял в первом ряду, и его взгляд был прикован не ко мне, а к человеку рядом со мной. К человеку, которому он меня продал.