— Плохие времена настали, — сказал шаман. — Тьма поднимается из земли. Ее не видно днём, но по ночам она ходит рядом. Вначале тревожит зверей: слышишь, как воют собаки без причины? Как лоси рвутся с мест стоянки, ломая себе ноги? Потом она касается и людей. Сон тяжелеет, дыхание становится чужим, а во снах приходят лица мёртвых.

Он поднял руку с костяными подвесками и слегка качнул посохом.

— Тьма древнее нас. Она ждет, когда люди сами откроют дорогу. Когда проливается много крови, земля делается мягкой, и то, что спало глубоко, начинает просыпаться. Ты видел, как весной лёд на реке трескается? Так же и здесь — трещина в земле расширяется, и сквозь неё выходит то, что никому не друг.

Я не перебивал. Он говорил, словно для себя, глядя в огонь горна.

— Тьма ищет дорогу. И люди ей помогают — сами не зная. Скоро всем станет тяжко. И воинам, и мирным.

Потом он повернулся ко мне.

— Со тобой хотят говорить. Сегодня. Сейчас. За пристанью тебя ждут. Пройди правее к лесу и жди.

— Кто меня ждет? — удивился я.

— Иди, и узнаешь.

Внутри неприятно кольнуло. Засада? Кто может ждать меня у пристани? Но шаман вроде никогда казаков не подводил.

— Хорошо, — сказал я. — Пойду.

Юрпас слегка кивнул, услышав то, что и ожидал.

— И никому об этой встрече, — добавил он. — Ни Ермаку, ни остякам. Особенно остякам.

— Понял, — ответил я.

Хотя на самом деле я не понял ничего. Почему «особенно остякам»? Он сам-то кто? От своих что-то скрывает? Очень загадочно.

Юрпас постоял ещё мгновение, затем развернулся и вышел, опираясь на посох. Дверь скрипнула и закрылась. Я остался один, рядом с догорающим горном и тихо остывающим железом.

Ночь выдалась безлунная, и идти около пристани было тревожно. С собой я взял только нож — засапожный. Мелочь, конечно. В случае засады мало толку, но хоть какое-то оружие при мне. Всё остальное оставил в кузне: арбалет брать не стал, слишком громоздкий, а пищаль тем более. Если вдруг окажется ловушка, стрельнуть толком всё равно не успею.

В голове крутились слова шамана. Юрпас Нымвул выглядел человеком серьёзным. Да и остяки к нему прислушивались, уважали. Другим человеком он был, не вогульским колдуном, который хотел моей смерти, когда я только появился здесь. Тот — злобный, глаза пустые, а этот — спокойный, сухой, седой. Но и доверять бездумно нельзя.

Я шагал медленно, стараясь смотреть по сторонам. По ночи любое дерево, любая тень могли скрывать человека с луком. Доски настила на пристани скрипели под ногами. Где-то у берега плеснула рыба и бревно качнулось о воду. Пахло сыростью, гнилью и речным илом.