Григорий стоял за стойкой и разливал медовуху в глиняные кружки. Выглядел он как бывалый бармен, хотя ещё утром понятия не имел что такое барная стойка и на кой-чёрт она такая длинная? Дуська с девчонками выносили из кухни горшки, тарелки и кувшины. При этом еда исчезала со столов быстрее чем приносили новую.

Дуська собиралась прокомментировать этот возмутительный факт, но снова осеклась на полуслове посмотрев на меня. Я занял место в углу у стены, откуда просматривался весь зал, и потягивал из кружки клюквенный морс с добавлением медовухи. Моё изобретение! Первый коктейль на руси если угодно. Пузо греет и немного расслабляет, а большего от пойла и не нужно.

Зал гудел от голосов, смех мешался с руганью, где-то в дальнем углу двое мужиков азартно рубились в кости. У соседнего стола бородатый переселенец рассказывал какую-то байку, от которой слушатели хватались за животы и утирали слёзы от смеха.

Сухой как спичка мужик притащил гусли, и стал играть. К нему присоединилась баба со свирелью, и мальчонка с бубном. Троица разместилась на сцене и стала играть невпопад. Но посетители были довольны сами наличием музыкантов, которых за поднявшимся гвалтом всё равно не было слышно. Однако открытие не свалилось в тотальное пьянство благодаря женам переселенцев.

— Хорош жрать! Давай плясать! — Гаркнула дородная баба и вытащила из-за стола подпитого мужа.

Следом за ней потянулись и остальные. Бабы, они вскочили из-за столов, подхватили подолы юбок и закружились между столами, притопывая и взвизгивая. Мужики поначалу отказывались, прикрываясь кружками, но медовуха делала своё дело. Две мелодии спустя, в центре зала плясали все кому не попадя. От ударов каблуков по доскам с потолка даже посыпалась мелкая стружка.

Петруха сидел за столом рядом с Анфиской и запихивал в рот пирог с рыбой обеими руками будто не ел целую вечность. В перерывах между поглощением пирога, он обнимал жену за плечо и что-то шепча ей на ухо. Возможно шептал непристойности, так как Анфиска краснела и хихикала. Семейная идиллия, подумал я и улыбнулся.

У барной стойки я заметил Тараса. За две недели раны успели закрыться и он уже скакал как сайгак. В первую очередь благодаря Савелию, а во-вторую благодаря тому что больше недели он жил в лесной мастерской по моему настоянию. Священный дубок заживлял раны не хуже Савушкиных примочек.

Охотник пил мало, но цепко оглядывал зал, отслеживая каждого вошедшего и запоминая кто с кем сел и кто сколько выпил. После конфликта с Данилкой, он стал подозрительным, особенно к переселенцам. Я его понимал, ведь именно из-за разыгравшейся паранойи отправил Фому в баню.