Саприн нервничал, потому что время шло, и ребеночек в животе у Иринки рос, и муж ее Леня мог потерять с таким трудом найденную хорошую работу по специальности, потому что им нужно было переезжать в другой город и покупать жилье, которое соответствовало бы его служебному статусу. Первый взнос за дом он им обеспечил, а на второй денег уже не было. И взять негде – нищим эмигрантам кредит в банке на покупку дома не дадут.

Каждое утро он ходил на почту и звонил Кате, это было единственным радостным событием за весь день. Катя просила, чтобы он звонил пораньше, с восьми до девяти утра, потому что в это время Дусика гарантированно не было. Она была ласкова с ним, говорила, что скучает, но Николаю казалось, что с каждым днем ее голосок делается все прохладнее. Немудрено, чего ж еще ждать, когда пришел один раз с цветами, налетел как ураган, затащил в постель, предложил выйти замуж. Несерьезно, похоже на мальчишество. Конечно, она не может ждать его долго. Нельзя после таких поступков исчезать. Нужно или сразу идти дальше, или уже ни на что не рассчитывать. Саприн чувствовал себя виноватым перед ней, потому что понимал, что, встретившись с Дусиком поутру у Катиного подъезда, навлек на нее праведный гнев. По уму, после этого надо было бы забрать ее из этой квартиры, от Дусика. А он оставил ее один на один с ревнивым любовником и уехал, и, хотя сама Катя в телефонных разговорах ни разу не обмолвилась об этом, Николай знал, что отношения там складываются непросто. А все из-за его дурацкого порыва.

Он снял комнату у пожилых казахов, мужа и жены, дом которых окнами выходил на площадь – так торжественно именовался заасфальтированный пятачок, на котором шла наиболее оживленная торговля. Именно сюда в первую очередь подъезжали машины с нефтяниками. Шофер оставался в кабине и дремал, а немцы дружной толпой начинали обход крошечного городка в поисках мыла, зубной пасты, крема для бритья, продуктов, выпивки. Саприн большую часть времени проводил, сидя на стареньком продавленном диванчике у окна, и наблюдал за площадью, ожидая приезда Тамары. Когда она появлялась, следовал за группой на некотором удалении, отмечая про себя все, что его интересовало. Однажды он с удивлением поймал себя на мысли о том, а кричит ли Тамара «Я тебя люблю!», когда занимается любовью с немцами. И если кричит, то понимают ли они, что означают эти слова, или она настолько профессиональна, что кричит по-немецки? Воспоминание о близости с ней оказалось неожиданно приятным. А он-то думал, что Катя затмила ему все… Видно, в последние месяцы ненависть к матери так иссушила его, что душа настоятельно требовала ласки, тепла, любви, пусть и не настоящей, а только суррогата, как иссушенная зноем земля просит живительной влаги.