Он решил поставить эксперимент, чтобы проверить собственные догадки, которые казались ему самому вполне логичными, но столь же невероятными. «Я заставлю его сделать ошибку точно на двадцать пятом ходу. Не раньше и не позже, именно на двадцать пятом. Если мне это удастся, значит, моя догадка верна», – сказал сам себе Оборин.

Сегодня он играл белыми и строил партию таким образом, чтобы к двадцать пятому ходу позиции черных оказались заметно сильнее. Поддавки устроил, иными словами. И с легкостью дал себя втянуть в затеянный Сережей разговор о странностях любви и непредсказуемости женщин, стараясь при этом не забывать считать ходы, поскольку играли они по-любительски, без часов и без записи.

– Расскажи мне о своей невесте, – попросил Оборин.

– Неужели вам интересно? – удивился Сережа.

– А почему нет? Ты же все время расспрашиваешь меня о моих женщинах, значит, тебе интересно. Вот и мне тоже.

– Ну что вы, Юрий Анатольевич, сравниваете, – рассмеялся юноша. – Я вас расспрашиваю, как подмастерье расспрашивает мэтра. Впитываю ваш опыт, учусь у вас. А вам что толку от моей Аленки?

– Толку никакого, тут ты прав, – согласился Юрий, отметив про себя, что Сережа сделал семнадцатый ход. – А тебе может оказаться полезным. Помнишь старый анекдот о том, как муж пришел в милицию подавать заявление об исчезновении жены? Милиционер его просит перечислить приметы, и муж говорит, мол, маленького роста, ноги кривые, волосы реденькие, глаза косят, зубы железные наполовину, голос визгливый. Перечислял, перечислял, а потом махнул рукой и говорит: «Да ну ее, гражданин начальник, не ищите вы эту дуру, черт с ней».

Сережа хохотал так заразительно, что Оборин на какое-то время даже усомнился, а прав ли он, подозревая мальчишку в участии в заговоре. Только люди с чистой совестью умеют хохотать так весело и самозабвенно. Впрочем, эксперимент на то и задуман, чтобы это проверить.

До двадцать второго хода Оборин терпеливо слушал, какая чудесная Аленка, какая добрая, умная и красивая. У него оставалось три хода для того, чтобы реализовать свою задумку. На двадцать третьем ходу он «неосторожно» открыл своего ферзя, и Сережа, конечно же, немедленно кинулся атаковать. Двадцать четвертым ходом Оборин пожертвовал коня, после чего преимущество черных на доске стало очевидным даже младенцу. И наконец на двадцать пятом ходу он «открыл» своего короля, создав по меньшей мере две возможности для Сережи объявить шах. Это был решающий момент, к которому Оборин тщательно подготовился: шах белому королю можно было объявить, сделав ход либо слоном, либо ферзем. Оба решения были ошибочными, а оба таких соблазнительных хода вели к катастрофическим последствиям для черных, ибо две эти фигуры были краеугольными камнями обороны, выстроенной для защиты черного короля, и перемещение их по доске далеко вперед создавало такую брешь в обороне черных, сквозь которую мог пролезть даже живой слон, а не то что шахматный. В принципе такой исход можно было легко предвидеть, если просчитать ситуацию хотя бы на три-четыре хода, что было бы под силу даже не очень умелому новичку. И вот, сделав свой двадцать пятый ход, Юрий Оборин зевнул и заявил: