В утро своего двадцатилетия Вивьен проснулась от странного жжения в левом запястье. Сначала сквозь остатки тяжелого сна ей показалось, будто под манжету ночной сорочки забралось какое-то кровососущее насекомое, но боль быстро стала обжигающей и поползла вверх по предплечью, заставляя вены ныть от изнуряющего жара.
За окнами особняка Росьеров стоял плотный серый смог. В этот час он казался особенно тяжелым – он не просто висел над крышами, а словно физически прижимал старинное здание к мокрой мостовой, заглушая даже далекий перестук центральных башенных часов. Обычно этот звук служил Вив ориентиром, но сейчас весь окружающий мир перестал существовать. Внимание её мгновенно сузилось до болезненного жжения в собственной руке.
Она судорожно втянула воздух и сев в кровати, отбросила тяжелое шерстяное одеяло.
В полумраке спальни левое запястье выглядело чужим, словно принадлежало не ей, а одной из женщин Росьеров, чьи портреты висели в галерее предков. Под бледной прозрачной кожей, прямо поверх тонких голубых вен, отчетливо проступили тонкие фосфорически светящиеся цифры. Они неярко мигали на её руке, равномерно отмеряя первые секунды её последних десяти дней, застыв на отметке: 240:00:00.
Внутри неё на мгновение образовалась звенящая пустота, в которой исчезли и шорох проливного дождя по стеклам, и холод нетопленной комнаты. Вив всегда знала, что однажды это случится – все женщины Росьеров знали. Но никакие пожелтевшие страницы семейных хроник не могли подготовить к тому, что светящееся клеймо проступит именно на её коже. У неё не было ни паники, ни слез, ни желания закричать, позвать прислугу, броситься к зеркалу в надежде, что это лишь дурной сон. Однако за привычным фатализмом сейчас шевельнулась горькая, почти детская обида: глупая, тайная надежда на то, что судьба забудет про неё, что именно она станет исключением, только что с тихим треском рассыпалась в прах.
Ужас накатил с такой силой, что захлестнул разум, и Вив инстинктивно спряталась от этого чувства в то единственное, чему её учили с детства – в безупречный порядок и гиперконтроль. Она медленно перевела дыхание, заставляя себя не смотреть на руку, и методично, аккуратно расправила кружевной рукав сорочки, полностью скрывая цифры на запястье. Повернув голову, отыскала взглядом силуэт башенных часов в просвете между портьерами и мысленно зафиксировала текущую минуту.
Одно она поняла для себя сразу – рядом с ней не должно быть никого.
Ей предстояло как-то распорядиться теми десятью днями, которые оставило для неё проклятие, и она сделает все, чтобы прожить их в одиночестве. Позволить кому-то узнать … позволить кому-то однажды принять это решение и заплатить за её жизнь собственной – это был единственный страх, который она бы действительно не смогла пережить.