Вив перечитала строки еще раз. И впервые подумала, что всю жизнь смотрела на историю своей семьи совершенно не с той стороны. Женщины её рода, возможно, вовсе не были такими сильными, как ей рассказывали. Великая родовая легенда о Росьерах, которые предпочитали рассыпаться в пыль ради сохранения чистоты, оказалась уродливой изнанкой обычной человеческой немощи. Это была не добродетель. И даже не гордость. Это был страх. Страх посмотреть в глаза человеку, который состарится раньше тебя только потому, что когда-то решил тебя спасти. Они отказывались не потому, что были сильными. Они просто оказались не способны принять любовь, которая требовала столь страшной, неподъемной цены. Проще было умереть с гордо поднятой головой, застегнутыми на все пуговицы, чем нести на себе пожизненный долг перед чужой искалеченной судьбой.
Чужая любовь не является подарком, если за неё приходится платить жизнью. Если ты принимаешь чужую жизнь в обмен на свою, ты уже никогда не сможешь считать её только своей. И женщины её рода это понимали. Вив закрыла очередную тетрадь. В тишине архива этот звук вышел неожиданно громким и резким.
Вместо того чтобы поддаться подступающему ужасу, который уже ворочался где-то на дне сознания, она машинально поправила кружевную митенку на левой руке, проверяя, плотно ли ткань прилегает к запястью. На пальцах остался тонкий серый след архивной пыли. Вив достала из кармана носовой платок, тщательно стерла пыль с кожи, а затем принялась методично выравнивать стопки документов на столе. Корешок к корешку. Большая папка – вниз, маленькая тетрадь – наверх. Руки двигались быстро, точно, подчиняясь привычке наводить порядок там, где рушился весь остальной мир. Она даже переставила тяжелую керосиновую лампу ровно по центру зеленой суконной подложки, следя, чтобы край латунного основания шел параллельно деревянной кромке стола. Занятые делом руки не давали ей паниковать.
Сверившись с карманными часами на цепочке, она отметила, что с момента её пробуждения прошло ровно один час и сорок минут. На её собственном таймере осталось двести тридцать восемь часов и двадцать минут. Цифры успокаивали. Цифры не лгали. В отличие от людей, они всегда говорили только одно: сколько именно времени осталось.
Девушка посмотрела на темные стеллажи архива. Женщины её рода были неправы. Они отказывались не потому, что были сильнее других. Они просто не могли вынести мысль о том, что кто-то останется жить с их смертью на совести – они не спасали других. Они спасали себя от необходимости жить за счёт чужой жизни, от долга, который невозможно искупить.