ни перед чем. Но скоро Винсенту пришлось остановиться от жестокого удара, нанесенного прямо в лицо. Еще весной Винсент пошел в хозяйственную лавку починить лампу. Лавочник навязал ему две новые тарелки. — Но я не могу их взять, у меня нет денег. — Пустяки. Мне не к спеху. Берите, заплатите как-нибудь потом. Спустя два месяца он громко постучал в дверь мастерской. Это был здоровенный малый с такой толстой шеей, что она сливалась у него с головою. — Что же это вы меня морочите? — закричал он сердито. — Берете товар и не платите, а сами все время при деньгах? — Сейчас у меня ничего нет. Я расплачусь, как только получу деньги. — Враки! Вы только что уплатили моему соседу-сапожнику. — Я работаю и прошу мне не мешать, — сказал Винсент. — Я рассчитаюсь с вами, как только смогу. Уходите, пожалуйста. — Я уйду, когда вы отдадите мне деньги, — не раньше! Винсент опрометчиво толкнул лавочника к двери. — Проваливайте вон отсюда! — крикнул он. Лавочник только этого и ждал. Едва Винсент к нему прикоснулся, он ударил его кулаком в лицо и отбросил к стенке. Потом ударил Винсента еще раз, сбил его с ног и вышел из мастерской, не говоря ни слова. Христина была в тот день у матери. Антон, игравший на полу, подполз к Винсенту и с плачем гладил его по лицу. Через несколько минут Винсент пришел в сознание, дотащился до лестницы, кое-как взобрался наверх и лег в постель. Лицо у Винсента не было поранено. Боли он не ощущал. Он не ушибся, когда упал на пол. Но эти два удара кулаком что-то сломили в нем, опустошили его. Он это чувствовал. Пришла Христина. Она поднялась наверх. В доме не было ни еды, ни денег. Христина не раз удивлялась, как это Винсент при такой жизни еще держится на ногах. Теперь он лежал поперек кровати, свесив голову и руки в одну сторону, а ноги в другую. — Что случилось? — спросила она. Прошло много времени, прежде чем он собрался с силами, приподнялся и положил голову на подушку. — Син, я должен уехать из Гааги. — Что ж… Это понятно. — Мне необходимо уехать отсюда. Куда-нибудь в деревню. Может быть, в Дренте. Там мы сумеем прожить дешевле. — Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой? Это же ужасная дыра, этот Дренте. Что я там буду делать, если у тебя нет ни денег, ни хлеба? — Не знаю, Син. Придется тебе потерпеть. — А ты обещаешь расходовать все свои сто пятьдесят франков только на жизнь? Не будешь тратить их на натурщиков и краски? — Не могу, Син. Ведь это для меня главное. — Да, для тебя! — Ясное дело, не для тебя. Разве тебе это понять! — Мне нужно как-то жить,