он был немного угрюм и сторонился товарищей. Окружающим он казался странным, даже чудаковатым. Но встреча с Урсулой перевернула все его существо. Теперь ему хотелось, чтобы он всем нравился, чтобы все любили его; раньше он был целиком погружен в себя, Урсула же помогла ему по-новому взглянуть на мир, оценить красоту и радость повседневной жизни. В шесть часов вечера магазин закрывался. У выхода Винсента остановил господин Обах. Он сказал: — Я получил письмо от вашего дяди Винсента Ван Гога. Он интересуется, как идут у вас дела. Я был рад написать ему, что вы один из лучших служащих магазина. — Благодарю, с вашей стороны это очень любезно, сэр. — Не стоит благодарности. Когда вернетесь из летнего отпуска, получите повышение, — я хочу доверить вам офорты и литографии. — Ах, сэр, для меня это сейчас так важно… Вы знаете, я… я собираюсь жениться! — В самом деле? Вот это новость! Когда же у вас свадьба? — Видимо, этим летом. — До сих пор он о свадьбе и не думал. — Превосходно, молодой человек, превосходно. Вы служите всего год и уже получили повышение, а когда вернетесь из свадебного путешествия, тогда — смею надеяться — мы придумаем для вас что-нибудь еще. 3 — Мадемуазель Урсула, картину я получил, — сказал Винсент после обеда, отставив стул. Урсула была в модном вышитом платье из зеленого шелка. — Художник сделал для меня какую-нибудь приятную надпись? — спросила она. — О да. Если вы мне посветите, я повешу картину у вас в детском саду. Она чмокнула губами, изобразив поцелуй, и, искоса взглянув на Винсента, сказала: — Мне надо помочь маме. Может, займемся этим через полчаса? Уйдя к себе, Винсент облокотился о шифоньерку и долго смотрел в зеркало. Он редко задумывался о своей внешности, в Голландии это не имело для него значения. Здесь же, присматриваясь к англичанам, он убедился, что весь его облик и тяжеловесен и груб. Глаза сидели в орбитах глубоко, словно в трещинах каменной глыбы, покатый лоб был высок, нос выпирал вперед, широкий и прямой, словно берцовая кость, — он едва втиснулся между его густыми бровями и чувственным ртом, скулы широки и мощны, шея толста и коротка, а массивный подбородок был живым олицетворением голландского упорства и воли. Он отвернулся от зеркала и присел, задумавшись, на край кровати. Он вырос в строгой, суровой семье. До сих пор он ни разу не любил, никогда не заглядывался на девушек и не заигрывал с ними. В его любви к Урсуле не было ни страсти, ни желания. Он был молод, он был наивен, он любил впервые в жизни. Он взглянул на