И тем более непонятным казался его последующий поступок в виде изгнания собственного сына. Что могло заставить этого человека, так ценящего род и преемственность, собственными руками отсечь одну из его ветвей?

Этого я не понимал.

Дверь кабинета открылась беззвучно, но я все равно вздрогнул. На пороге стоял Григорий. Его силуэт, четко очерченный на фоне светлого коридора, казался неподвижным, как изваяние. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к книге рода Громовых, лежавшей у меня на коленях.

— Молодой господин, — произнес он своим безупречно поставленным голосом. — Я прошу прощения за вторжение, но ваш отец не дозволяет, чтобы в его кабинете находился кто-нибудь кроме него.

Я медленно закрыл книгу. Наверное, будь на моем месте истинный Виктор Андреевич, он бы тут же вспыхнул как спичка, которую подожженной кинули в бензин. И я в какой-то мере даже ощутил эту эмоцию, но лишь на мгновение.

— Что ж, Григорий, — сказал я, не вставая из кресла, — боюсь, с сегодняшнего дня это правило придется пересмотреть. Все-таки я тоже хозяин этого дома, — я говорил спокойно, без всякого нажима или надменности в голосе. Я старался показать старому дворецкому, что здесь нет каких-то нарушений. Всего лишь небольшая перестановка.

Я видел, как едва заметно дрогнула жилка на его виске, но лицо оставалось таким же спокойным, как и мое.

— И, в том числе, — продолжил я, — мое нахождение здесь обусловлено отцовским дозволением. Извините, бумажной подписи нет, — я тепло улыбнулся. — Но вы сами видели, в каком состоянии находится Андрей Иванович. Я пытаюсь понять, что могло привести к его нынешнему плачевному положению.

Я смотрел на него, ожидая возражений. Но он молчал. Его лицо, похожее на старинный пергамент, оставалось непроницаемым. Он просто стоял и смотрел, и в этом взгляде умных глаз я видел лишь вековую преданность своему долгу.

Наконец, я поднялся. Массивное кресло тихо скрипнуло. Я положил книгу рода на стол, точно на то место, где она лежала до этого.

— Григорий, — мягко, почти по-дружески обратился я к дворецкому. — Могу я задать вам ряд вопросов?

Дворецкий медленно, почти торжественно, кивнул. Затем его губы тронула едва заметная усталая улыбка.

— Господин, пойдемте со мной. Пообщаемся за чашкой чая, если вы не возражаете.

Я не возражал. Мы вышли из кабинета, и я плотно прикрыл за собой дверь. Он повел меня вниз, на первый этаж, в ту часть дома, где не было ни парадной позолоты, ни холодной строгости официальных залов.

Кухня оказалась огромной, светлой и на удивление уютной. Современная техника из полированной стали, гигантский холодильник, индукционная плита с сенсорной панелью, посудомоечная машина соседствовала с дубовым столом, натертым до блеска, и тяжелыми стульями с резными спинками.