Вождь с некоторым с удивлением посмотрел на командующего экспедиционными силами.

— Скажите, товарищ Матвеев, а тогда прошлым летом, немецкий вермахт тоже оказался быстрее и умнее нашей Красной Армии? — спросил он.

— Быстрее — да, — ответил тот, — но не умнее. Подлость — не ум, а весь расчет плана «Барбаросса» основывался на вероломном нарушении пакта о ненападении, которое должно было привести к фатальному опережению в развертывании застигнутой врасплох Красной Армии. Большого ума во всем этом плане не было, потому что случись Западным округом командовать товарищу Жукову, а Прибалтийским товарищу Коневу — и план «Барбаросса» немецкие генералы уже на рубеже старой границы отправили бы в сортир, где ему и место. Да и в реальности это случилось всего-то на триста километров восточнее Минска, так что гениальным германский план нападения на Советский Союз назвать нельзя. Подлым, вероломным и коварным — можно, а вот гениальным или даже хоть сколько-нибудь умным — нет. Пройти от границы до Москвы за шесть недель, при этом растянув коммуникации на тысячу километров — да раньше такое нормальному немецкому генералу, педанту и аккуратисту не могло даже прийти в голову. Смоленское сражение, несмотря на то, что оно развивалось крайне неблагоприятно для Красной Армии, с немецкой точки зрения было уже чистейшей импровизацией. А это было начало конца, даже без помощи с нашей стороны. А уж когда пришли экспедиционные силы, то немцев перестала спасать даже скорость, поскольку наши подвижные соединения оказались в разы быстрее моторизованных корпусов вермахта. Впрочем, товарищ Сталин, мы с вами об этом уже беседовали, и не раз.

Когда Жуков и Конев услышали свои фамилии в таком сугубо положительном ключе, то сразу приосанились; однако Сталин, кивнув, сухо заметил:

— Да, товарищ Матвеев, мы прекрасно помним, как вы говорили о том, что нэмцы составляя свои замечательные планы, грубо недооценили стойкость и упорство советских бойцов. Теперь мы хотим знать, не сделали вы подобной ошибки, составляя СВОЙ замечательный план «Меркурий». Немец — противник серьезный и до сих пор способен больно наказывать за ошибки.

— Нет, товарищ Сталин, — вместо Матвеева ответил генерал-лейтенант Василевский, недавно утвержденный на должность начальника Генштаба[35] , — подобной ошибки мы не сделали и силу возможного вражеского сопротивления учли точно. В отличие от немцев, которые до двадцать второго июня прошлого года с Красной Армией не сталкивались и силу ее возможного сопротивления определяли, исходя из бредней господина Розенберга о сверх- и недочеловеках, а не из фактических данных. У нас история совсем другая; мы с этими немцами воюем уже десять месяцев, и при этом видели их всякими: и когда они, радостно гыгыкая, перли вперед не разбирая дороги, и когда бежали от нас поджав хвост. Последним тестом на немецкую вшивость стали операции по захвату плацдармов на правом берегу Днепра. Они-то и показали, что хоть первый страх перед экспедиционными силами у немцев уже прошел, но тем не менее их армия уже далеко не та, какой была всего год назад.