Я сглатываю, чувствуя, как заливаются краской даже уши. Моя задница торчит прямо перед ним, беспомощная, в тонких кружевных трусиках, которые не скрывают ничего. Сарафан задрался, прохладный ветерок касается оголенной кожи.

– Не смей... – начинаю я, но он перебивает.

– Не сметь что? – его ладонь ложится на мою лодыжку. Горячая, шершавая, она медленно ползет вверх по голени. – Ты сама напросилась. Дразнила меня. Думала, я стерплю?

– Я твоему брату расскажу... – лепечу я, хотя голос срывается на какой-то жалкий стон.

– Давай. Расскажи. Как ты подглядывала за мной. Как бегала за мной по двору. Как сейчас светишь голой задницей.

Его пальцы достигают подколенной впадины, и я вздрагиваю, как от разряда тока. Он задирает край сарафана еще выше, обнажая меня полностью. Я чувствую себя абсолютно уязвимой, распятой между двух досок, и в то же время от стыда и возбуждения перехватывает дыхание.

– Знаешь, что делают с непослушными кобылками? – хрипло спрашивает он, и я слышу, как он сглатывает.

Я молчу, закусив губу.

Его рука исчезает, и на секунду я думаю, что он уходит. Но потом воздух рассекает резкий свист, и на мою левую ягодицу обрушивается тяжелая, горячая ладонь.

Звонкий шлепок эхом разносится по двору. Кожа вспыхивает огнем, боль смешивается с невыносимым, постыдным удовольствием, которое электрическим импульсом прошивает все тело до самых кончиков пальцев.

Я вскрикиваю, впиваясь ногтями в траву, и чувствую, как по позвоночнику растекается предательская, горячая дрожь.