– Милости просим, свояченица, – произносит он, и его голос пробирается мне под кожу, как заноза. – Надеюсь, деревенский воздух пойдет тебе на пользу. Остудит... кровь.
Он наконец отпускает мою руку и, даже не взглянув на брата, подхватывает свои грязные джинсы, висящие на заборе. Натягивает их медленно, на голое тело, и я вижу, как ткань трещит по швам на его бедрах. Он так и не застегивает ширинку, просто идет к дому босиком, оставляя нас с Женей позади.
– Братишка немного диковатый, – виновато бормочет муж. – Но ты привыкнешь. Он отличный парень.
Привыкну? Я смотрю на удаляющуюся широкую спину, на эту звериную грацию, на то, как перекатываются мышцы под загорелой кожей.
Я не привыкну. Я объявляю войну.
Потому что этот несносный, грубый, наглый дикарь за одну минуту заставил трепетать во мне то, что мой муж не мог разбудить последние два года. И я ненавижу его за это. Ненавижу так же сильно, как хочу снова увидеть этот темный, голодный блеск в его глазах.
Война началась. И я не собираюсь проигрывать.
Я выхожу на крыльцо, когда солнце только начинает скатываться к лесу, и воздух плавится золотом. Переоделась в легкий сарафан. Тонкие бретельки, летящий подол. В городе я бы ни за что не надела такое, но здесь, в этой парилке, плевать. К тому же я знаю, что он где-то рядом. Я слышу, как стучит топор.
Егор с утра меня избегает. Демонстративно не замечает, бросает тяжелые взгляды исподлобья и молчит. Это бесит. Я привыкла, чтобы на меня реагировали. А этот деревенский медведь делает вид, что я пустое место, после того как в первый же день стоял передо мной голышом и прожигал дыру во лбу.
Я решаю его растормошить. Подхожу ближе к дровянику, останавливаюсь в паре метров, облокачиваюсь на забор.
Он раздет до пояса, и я снова ловлю себя на том, что пялюсь на эти дикие, перекатывающиеся под кожей мышцы. Он раскалывает очередное полено, делает паузу, вытирает пот со лба. Видит меня и мрачнеет.
– Скучно, красавица? – спрашивает он, даже не поворачивая головы. – Иди в дом, нечего тут.
– А ты всегда такой гостеприимный? – мурлычу я, покачивая босоножкой на носке. – Женя говорил, ты отличный парень. Что-то я не замечаю.
Он резко вгоняет колун в колоду и поворачивается ко мне всем телом. Глаза – два черных угля.
– Твой Женя много чего говорит. И ты, смотрю, язык без костей. Может, займешься чем полезным? Борщ свари.
– Я не кухарка, – фыркаю я. – И уж точно не твоя прислуга.
– Это заметно. Ты вообще ни для чего не годишься, кроме как крутить задницей.
Кровь приливает к щекам. Вот так, напрямую. Грубо, по-деревенски. Но вместо того, чтобы обидеться, я чувствую, как внизу живота закручивается тугая пружина.