Роман сзади наклоняется и шумно вдыхает воздух у моего уха. Его руки ложатся на мои бедра, и он притягивает меня ближе. Я чувствую спиной сталь его эрекции через ткань штанов. Это ошеломляет. Это каменный стояк, и он даже не пытается его скрыть.

– С понедельника можешь нас ненавидеть, – хрипит Роман. – Сейчас ты будешь делать то, что мы скажем. Или то, чего просит твое тело. Выбор есть всегда, сладкая.

Давид поднимает бокал в немом тосте.

– За лучшие выходные в нашей жизни. И в твоей, Лиззи. Не заставляй нас уговаривать тебя силой. Мы этого не хотим. Мы хотим слышать, как ты стонешь, а не как ты кричишь от боли.

Марк отпускает мое лицо, но его рука скользит по моей шее вниз, к ключицам, туда, где тонкая ткань платья едва сдерживает бешено колотящееся сердце.

– Мы знаем все твои фантазии, Лиза, – говорит он, и в его голосе появляется яд соблазна. – Те, что ты стеснялась рассказать даже психологу. Мы знаем, что тебе снятся грубые мужские руки, не одна пара, а много. Мы знаем, что ты хочешь, чтобы тебя наполнили. Чтобы тебя подчинили. Чтобы у тебя не осталось ни единой мысли, кроме как «еще».

Я закрываю глаза. Мокрота между ног становится невыносимой. Я чувствую, как трусики прилипают к телу. Это неправильно. Это аморально. Но три брата моего мужа сжимают кольцо вокруг меня, и воздух плавится от желания.

– Чего ты хочешь, Лиззи? – спрашивает Давид из своего кресла, отставляя бокал. – Мы сделаем это. Но скажи нам это сама. Скажи: «Да, трахните меня все».

Я кусаю губу до крови, чтобы не застонать от того, как сильно я этого хочу. Но я еще держусь.

Марк улыбается, видя мое сопротивление. Он отступает на шаг и кивает братьям.

– Она еще не готова. Дадим ей время. Разомнем пока ее. Ром, включи музыку погромче. И зажги камин. Давид, налей нашей девочке шампанского. У нас длинные выходные. И начнем мы с того, что снимем с нее это платье. Я хочу видеть, чем наградил нашего брата бог.

Я открываю рот, чтобы закричать, но Роман закрывает его своей огромной ладонью. Не грубо, но плотно.

– Тс-с-с, – шепчет он. – Никаких криков. Только стоны. И первый стон я хочу поймать в свою ладонь.

Дом гудит, закрытый наглухо. Выхода нет. И, Господи, прости меня, я не хочу его искать.