Лоусон был очень чувствителен к критике и, для того чтобы ее избежать, не ходил в студию, когда там бывал Фуане.
– Не желаю слушать, что другие думают о моей работе, – говорил он. – Сам знаю, хороша она или плоха.
– Вы хотите сказать, что не желаете слушать дурных отзывов о своей работе, – сухо поправил его Клаттон.
После обеда Филип решил сходить в Люксембургский музей поглядеть картины и, проходя по саду, заметил Фанни Прайс на ее обычном месте. Он был обижен, что она так грубо ответила на его попытку ее утешить, и сделал вид, будто не замечает ее. Но она быстро встала и подошла к нему.
– Не желаете со мной знаться?
– Да нет, почему же… Я подумал, что вам, наверно, не хочется ни с кем разговаривать.
– Куда вы идете?
– Решил поглядеть на Мане. Мне так много о нем говорили…
– Хотите, я пойду с вами? Я ведь хорошо знаю Люксембургский музей. Могу показать вам хорошие вещи.
Он понял, что, не решаясь извиниться прямо, она пытается его задобрить.
– Спасибо, вы очень любезны.
– Нечего соглашаться, если вы предпочитаете идти один, – сказала она недоверчиво.
– Пойдемте.
Они пошли в картинную галерею. Там недавно развесили собрание Кайботта, и Филип впервые смог как следует посмотреть работы импрессионистов. Раньше он имел возможность видеть их только в лавке Дюран-Рюэля на улице Лафит (торговец не в пример своим английским собратьям, которые держатся с художниками высокомерно, охотно показывал самым обтрепанным ученикам все, что им хотелось видеть) или у него дома, куда пускали по вторникам и нетрудно было получить пригласительный билет; там вы могли увидеть самые знаменитые картины. Мисс Прайс сразу же подвела Филипа к «Олимпии» Мане. Филип смотрел на нее, онемев от неожиданности.
– Нравится? – спросила мисс Прайс.
– Не знаю, – беспомощно ответил он.
– Можете мне поверить – это лучшая вещь в галерее, не считая разве уистлеровского портрета матери.
Она дала ему время полюбоваться шедевром, а потом подвела к картине, изображавшей вокзал.
– Смотрите, это Моне, – сказала она. – «Gare St. Lazare»[59] .
– Но рельсы идут не параллельно! – воскликнул Филип.
– Ну и что же? – высокомерно спросила мисс Прайс.
Филип почувствовал себя пристыженным. Фанни Прайс усвоила бойкий жаргон студий, и ей нетрудно было поразить Филипа своими познаниями. Она стала объяснять ему достоинства и недостатки картины, поверхностно, но не без понимания показывая ему, какие задачи ставил себе художник и на что следует обратить внимание. Она разглагольствовала, водя по воздуху большим пальцем, и Филип, для которого все, что она говорила, было ново, слушал ее с глубочайшим интересом, хоть и довольно растерянно. До сих пор он преклонялся перед Уоттсом и Берн-Джонсом. Приятные для глаз краски одного и вычурный рисунок другого совершенно удовлетворяли его эстетические потребности. Расплывчатый идеализм, претензия на философское содержание в названиях картин соответствовали его представлениям о задачах искусства, которые он выработал прилежным изучением Рескина; однако тут было нечто совсем другое: в том, что он видел, отсутствовала какая бы то ни была моральная тема – созерцание таких произведений никому не помогло бы вести более чистую и возвышенную жизнь. Филип был сбит с толку. Наконец он вымолвил: