– Но писал я его всерьез, – ответил он без улыбки.
– Не говори глупостей. Я, правда, в субботу погорячилась и вышла из себя, но потом я же первая попросила прощений! Тебе, видно, этого было мало, вот я и пришла, чтобы извиниться еще раз. Ты в конце концов сам себе хозяин, я не имею на тебя никаких прав. И не хочу насиловать твою волю…
Она вскочила с кресла и порывисто подбежала к нему.
– Давай помиримся! Прости, если я тебя обидела!
Он не успел помешать ей взять себя за руки, но сразу же отвел глаза.
– Боюсь, что теперь уже поздно, – сказал он.
Она опустилась возле его кресла на пол и обняла его колени.
– Филип, не дури. Я ведь тоже вспыльчивая и понимаю, что ты мог на меня обидеться, но смешно же столько времени дуться! Зачем тебе портить жизнь нам обоим? Нам так хорошо вместе. – Она ласково погладила его руку. – Я тебя люблю, Филип.
Он встал, разжал ее пальцы и отошел в другой конец комнаты.
– Мне самому тяжело, но я ничего не могу с собой поделать. Между нами все кончено.
– Значит, ты меня больше не любишь?
– К несчастью, нет.
– Ты просто искал повода, чтобы меня бросить, и вот наконец нашел, верно?
Он ничего не ответил. Нора долго не сводила с него глаз. Она так и осталась сидеть на полу, прижавшись к креслу. Потом она тихонько заплакала, не пряча лица, и крупные слезы, одна за другой, покатились у нее по щекам. Она не всхлипывала. Смотреть на нее было очень тяжко. Филип отвернулся.
– Мне ужасно грустно, что я заставляю тебя страдать. Но я не виноват, я тебя не люблю.
Она ничего не ответила. Она продолжала сидеть неподвижно, и слезы ручьем текли у нее по лицу. Ему было бы куда легче, если бы она стала его упрекать. Он ждал, что она вспылит, и готов был встретить ее гнев. В глубине души он надеялся, что его поведение будет оправдано настоящей ссорой и обидными словами, которые они скажут друг другу. Время шло. Наконец ее молчаливые слезы стали не на шутку его пугать, он пошел в спальню и принес ей стакан воды.
– Может, выпьешь глоточек? Тебе станет легче.
Она покорно поднесла губы к стакану и отпила несколько глотков. Потом еле слышно попросила у него носовой платок и вытерла глаза.
– Конечно, я всегда знала, что ты не любишь меня так, как я тебя, – прошептала она.
– Увы, так всегда и бывает, – сказал Филип. – Один любит, а другой разрешает, чтобы его любили…
Он подумал о Милдред, и в груди у него больно заныло. Нора долго ничего не отвечала.
– Я была очень несчастна, моя жизнь была просто невыносима… – сказала она наконец.
Говорила она не ему, а себе самой. Он никогда прежде не слышал от нее жалоб на жизнь с мужем или на бедность. Его всегда изумляла ее стойкость.