– Мне нужно идти, – заявил он.
Нора пожала ему руку и проводила до лестницы. Она притворила за собой дверь и постояла с гостем несколько минут на площадке. Филип не понимал, о чем они могут так долго говорить.
– Кто такой этот мистер Кингсфорд? – весело опросил ее Филип, когда она вернулась.
– Редактор одного из журналов Хармсуорта[99] . Последнее время он печатал довольно много моих вещей.
– А мне уж казалось, что он никогда не уйдет.
– Я рада, что ты остался. Мне хотелось с тобой поговорить. – Она свернулась калачиком в большом кресле, забравшись в него с ногами – она была такая маленькая, что ей это было нетрудно, – и закурила сигарету. Филип улыбнулся, увидев знакомую позу, казавшуюся ему всегда такой забавной.
– Ты похожа на кошку.
Она сверкнула своими красивыми темными глазами.
– Да, не мешало бы мне избавиться от этой привычки. В моем возрасте глупо вести себя, как девчонка, но мне удобно сидеть, поджав ноги!
– До чего же приятно снова очутиться в этой комнате, – со счастливым вздохом сказал Филип. – Ты себе представить не можешь, как мне этого не хватало.
– Почему же, позволь спросить, ты не приходил раньше? – весело осведомилась она.
– Не смел, – ответил он, краснея.
Она мягко на него поглядела. На ее губах появилась нежная улыбка.
– Ну и зря.
Он запнулся. Сердце его часто билось.
– Помнишь, в тот последний раз, когда мы виделись… Я обошелся с тобой, как последняя скотина, мне ужасно стыдно… – Она смотрела на него в упор, но ничего не говорила. Он совсем растерялся; казалось, он только сейчас понял, что явился к ней с недостойной целью. Она и не подумала ему помочь, и тогда ему осталось только выпалить напрямик: – Сможешь ты когда-нибудь меня простить?
И тогда, уже не сдерживая охватившего его порыва, он рассказал ей, что Милдред его бросила и он был в таком отчаянии, что чуть не покончил с собой. Он рассказал ей все: о рождении ребенка, о встрече с Гриффитсом, о своем безумстве, о своей доверчивости, о том, как подло его обманули. Он рассказал, как часто вспоминал ее доброту, ее любовь, как горько сожалеет, что пренебрег ею, – он ведь был счастлив только с ней и знает, какой она замечательный человек. Голос у него охрип от волнения. Минутами ему становилось так стыдно, что он не смел поднять на нее глаза. Лицо его было страдальчески искажено; однако он испытывал странное облегчение от того, что может все ей высказать. Наконец он кончил. Обессиленный, он со вздохом откинулся на спинку кресла и ждал, что она скажет. Он ничего от нее не скрыл и в своем самоуничижении старался изобразить себя еще презреннее, чем был на самом деле. Его удивляло ее молчание; он поднял голову и взглянул на нее. Она смотрела в сторону. Лицо ее побледнело как мел, она, казалось, глубоко задумалась.