На столе у ненаглядного китайского фарфора, где когда-то стояли розы, теперь лежал тяжелый конверт из плотной бумаги. Двуглавый орел сургучной печати смотрел на Анну пустыми глазами. Официальное уведомление для Канцелярии его Императорского Величества. Помолвка временно расторгнута, но титул «Княжны Империи» сохранен. Сухие, казенные фразы. Не удар ножа, а медленное удушье формальностью. Пустой звук, гулко отдающийся в вакууме ее души.

Неожиданно теплая и дрожащая рука легла на ее ледяной рукав. Это была старая няня Агафья, которая совсем недавно прибыла к ней из Крыма…Лицо женщины, старое и морщинистое, напоминало высохшее русло реки, а ее глаза были полны слез. Она пыталась достучаться до девушки:

— Дитятко… солнышко мое ненаглядное… -голос старухи сорвался на шепоте, губы задрожали. — Съешь хоть ложечку бульону? Может, кисельку? Тебе силы… силы нужны, голубка… Матушка твоя, царствие ей небесное, светлая душа… она бы не хотела… она бы горевала…

Анна медленно обернулась. Движение было механическим, как у заводной куклы с перебитой пружиной. Ее голубые глаза, когда-то способные сверкать холодным гневом или насмешкой, теперь были огромными, пустыми озерами. Ни льда, ни огня — лишь мертвая гладь под низким, свинцовым небом внутри нее. В них не отражался ни солнечный луч, ни лицо няни. Только бесконечная, бездонная пустота.

— Матушка? — Голос Анны был ровным, монотонным, как заупокойное чтение в полупустом храме. Он лился, не встречая препятствий, будто говорящий был уже по ту сторону жизни. — Матушка умерла, няня. — она просто обозначила факт, но каждое слово падало, как камень в колодец ее собственной вины. — Потому что я устроила пошлый скандал в опере. Потому чтоя́, как последняя дура, как испуганная крольчиха, убежала в лес навстречу чудовищу! — ее голос дрогнул, но не прервался; это был не плач, а лишь трещина в ледяном панцире, сковавшем ее изнутри. — Потому чтоя́… не смогла быть сильной! Не смогла быть достойной дочерью! Ни тогда… ни сейчас… — Девушка сделала шаг к столу, ее движения были скованными, будто каждый сустав был залит свинцом. — Принеси мне чернила. И бумагу. Самую простую. Я напишу прошение Императору.

Агафья ахнула, прижала морщинистые руки к груди, где билось преданное, разбитое сердце. Она хотела крикнуть, упасть на колени, обнять эту заледеневшую девочку, которую нянчила, когда та только появилась на свет… Но увидела лишь безжизненную пустоту в ее глазах. И лишь бессильно замотала головой, смахивая предательскую слезу тыльной стороной ладони. Покорно, сгорбившись, она поплелась к комоду из красного дерева, доставая перьевую ручку лист плотной качественной бумаги — слишком хорошей для прощания с миром.