В центре, под коптящей лампой, стоял Арсений Луначарский. Он поправил пенсне и поднял лист бумаги. Тишина наступила мгновенная, напряженная.

— … тирания Николая, — его голос, тихий и ровный, резал дым, как нож масло, — узурпировавшего власть над еще теплым трупом законного Регента… Кровавые чистки, террор против честных слуг Империи… Удушение свобод… Все это! Проклятие монархии! Империя стонет под пятой выродка с глазами демона! — Он ударил кулаком по столу. Стаканы подпрыгнули. — Народ России! Сбрось оковы страха! Временное Народное Правительство встает во главе борьбы за твои попранные права! Долой Кровавого Императора Николая! Да здравствует Свобода, Правда и Воля Народная!

— Долой! — взревел Верейский, вскакивая, его лицо пылало мщением за униженную Софию. — Да здравствует Свобода!

Крик подхватили. Купцы, опальные дворяне — все вскочили, сжав кулаки. Их глаза горели азартом и жаждой разрушения.

Луначарский поймал взгляд молодого мага в роговых очках, стоявшего у двери. Тот кивнул почти незаметно: памфлеты и агитки уже пачками сходили с подпольных станков, курьеры ждали рассвета, чтобы наводнить ими Москву.

Луначарский свернул Манифест. Поправил пенсне. В его холодных зеленых глазах не было и тени идеализма — только расчет, холодный, как сталь, и предвкушение грядущей власти.

— Завтра, господа, — произнес он четко, заглушая шум, — Москва узнает правду. А послезавтра… ее услышит вся Россия. — Он улыбнулся тонко, без тепла. — А теперь к делу. Оружие для рабочих Путиловского завода должно быть доставлено к утру. И «особый груз» для Тверского гарнизона. Генерал Брусилов ждет нашего сигнала. — Его взгляд скользнул по возбужденным лицам. — Цветы Свободы, господа, способны расцвести даже на самом гнилом болоте предательства. Поливайте их… сталью и огнем, и будет нам счастье!

* * *

Я вышел из кабинета, ощущая тяжесть век чуть ли не на плечах. Город за окнами давно спал, или делал вид, что спит. В темноте коридора, как тень, возник капитан Смирнов. Его лицо в тусклом свете настенных светильников было непроницаемо.

— Ваше Величество!

В моей руке лежало прошение Анны. Холодный, смятый листок, пропитанный отчаянием.

— Докладывайте, капитан.

— Капитан Рыльский, — голос Смирнова был ровен, но в нем звучало явное презрение, — вернулся в свои покои. Приказал принести… еще один ящик «беленькой». Стреляет из окон по воронам. Пугает дежурных.

Я посмотрел на бумагу в руке. Еще не читал. Но видел. Видел дрожащие строки, каждая была, как нерв, натянутый до предела. Видел бездну вины и ледяное желание исчезнуть. Вздох вырвался сам собой, тихий, почти неслышный. Усталость никого не щадила. Даже меня.