Вести из Петербурга были не просто скверными. Они были катастрофическими. Но отступать было некуда. Промедление смерти подобно. Только стремительный, сокрушительный удар здесь и сейчас мог переломить ход войны и дать мне шанс успеть на север.

Адреналин, горький и обжигающий, смешался с яростью и холодной решимостью. Ноющая боль в Источнике, вечный спутник последних дней, отступила перед натиском моей воли. Я резко развернулся к Долохову, маска Брусилова треснула, обнажив сталь истинного «Я» в моих глазах.

— Капитан! Сигнал артиллерии и големам: огонь на подавление оставшихся батарей на стенах! Коннице — прикрыть подходы для этих… перебежчиков. Пусть тоже повоюют на нашей стороне! Пехоте — построиться к штурму! — Мои слова рубили воздух, как сабли. — Город горит изнутри, защита рухнула. Наш час настал! За Империю! За Петербург!

Я не стал ждать ответа. Моя рука с Кольцом взметнулась вверх. Не шашка, а сама моя воля стала оружием. Я сконцентрировал толику силы, данную Мак ранее, и послал импульс через Кольцо прямо к Орловской и отдал короткий, жгучий, как удар тока, приказ:

— Начинай. СЕЙЧАС!

Затем я мысленно рванул к Мак, ворвавшись в ее панику:

— Мак! Слушай! Держись! Помогай Рябоволову и Николаю! Я скоро буду! Горит не только Питер — горит и Москва!

* * *

Глушь проклятых болот в десяти верстах от восточных стен Москвы раздражала своей фальшивой тишиной. Воздух, и без того спертый и густой от испарений гнилой воды, теперь буквально вибрировал от гудящего роя мошкары. Пахло тиной, торфом и… кровью, которой только предстояло пролиться.

Валерия Орловская стояла в эпицентре этого медленно вянущего кошмара. Ее небесно-синий мундир был забрызган грязью и прожжен искрами. Волосы, выбившиеся из-под строгой шишки на голове, липли к вспотевшим вискам. Но в ее ледяных глазах горел огонь, куда более страшный, чем пламя, плясавшее в магических кругах вокруг.

Они стояли недвижимо — она и дюжина лучших магов огня из ее отряда, выживших после адского марша через топи. Их лица были искажены гримасами нечеловеческого напряжения, жилы на шеях вздулись, как канаты. Руки, поднятые к небу, дрожали. Перед ними, на расчищенном пятачке сырой, чавкающей земли, горел сложнейший пентакль, выжженный солями, порохом и их собственной кровью. В его узлах пылали жаровни с углями, раскаленными добела. Воздух над кругами искривился, как над раскаленной сковородой, густой гул заполнял уши, вытесняя все другие звуки — стрекот сверчков, кваканье лягушек, даже далекие раскаты боя в Москве.

— Концентрация! — крикнула Валерия, ее голос, обычно холодный и четкий, был хриплым от натуги. — Ведите потоки! В точку сингулярности! Не отпускать!