Поместье фон Функ под Берлином, начало мая 1817 года
Май 1817 года выдался на удивление теплым. Под Берлином уже вовсю цвела сирень - густые кисти свисали с кустов у ограды, наполняя воздух сладковатым, чуть приторным ароматом. Липы только начали распускать молодую, ярко-зеленую листву, и в их прозрачной тени щебетали птицы, словно торопясь наговориться за долгий день. Каролина стояла у окна своей комнаты - если этот закуток на втором этаже с покосившимся переплетом рамы можно было назвать комнатой - и смотрела, как по проселочной дороге, огибающей высохший пруд, тащится телега, груженная прошлогодним сеном.
Все здесь было старым, усталым, дышало на ладан. И сама Каролина, если честно смотреть на вещи, тоже.
Она подошла к туалетному столику - единственному предмету мебели в этой комнате, который еще хранил следы былого достоинства. Темное дерево, инкрустированное перламутром, тонкие ножки, выточенные в виде львиных лап. Столик матери. Когда-то на нем стояли флаконы с духами из Парижа, крем для рук, присыпка. Теперь - почти ничего. Потемневшая серебряная пудреница, поломанная шпилька и пожелтевший листок с каллиграфической прописью: упражнения по французскому, которые она делала еще двенадцатилетней девочкой, когда верила, что в жизни будет больше, чем этот умирающий дом.
Каролина взяла маленькое ручное зеркальце - тоже материнское, в тяжелой оправе - и посмотрела на себя. Двадцать лет. Волосы пепельно-русые, разделенные прямым пробором и убранные в два аккуратных пучка по бокам - по-немецки, скромно, без кокетства, хотя ей хотелось распустить их по плечам, как в шестнадцать. Бледная кожа - бледнее, чем хотелось бы, без того здорового румянца, какой бывает у девушек, которые много гуляют и хорошо едят. А они с отцом в последние годы ели скудно.
Глаза были серо-голубыми, внимательными, с легкой грустью, которую она научилась прятать за ровной вежливой улыбкой. «У тебя умные глаза, Каролина», - говаривал отец, когда был в добром расположении духа. «Слишком умные для твоей участи», - добавлял он, и она не знала, комплимент это или горькая правда.
Последнее время - горькая правда.
Внизу, в бывшей столовой - теперь служившей и гостиной, и кабинетом, и всем сразу - барон Людвиг фон Функ сидел в своем любимом кресле у камина. Камин в мае не топили, но кресло оставалось его троном: обтянутое когда-то зеленым бархатом, оно теперь обросло лохмотьями, из-под которых торчала грубая мешковина, набитая конским волосом.
- Ты опять стоишь у окна, - сказал барон, не поднимая головы. Он читал письмо - тот самый официальный конверт с королевской печатью, который привезли нарочным три дня назад. - Сквозняк из этой рамы такой, что у тебя уши заложит.