Коньяк шел хорошо, легко и непринужденно. Я давно уже заметил, что у каждого напитка есть изюминка. Вот с пива, например, меня всегда тянуло спать. С водки — буянить, всё самое стыдное в своей жизни я сделал под ней. Коньяк же радовал, хотелось общаться, расслабляться, дружить и продолжать пить в компании. Хороший напиток.

Третью нам не дала оприходовать Сири, заявив, что завтра же рано вставать, так что всем спать. Расстались с мажорами мы если и не друзьями, то точно приятелями; ледок в отношениях подтаял. Меня даже события этого клубного вечера слегка отпустили под натиском новой информации, нового взгляда на жизнь. Мысль отказывалась смотрела в грязь под ногами, наоборот, она хотела парить в облаках, достигать целей, думать о будущем, к чему-то стремиться.

* * *

Сны с этого напитка, походу, тоже снились добрые. Во сне, смутно и расплывчато, но я, вроде как, наслаждался обществом прекрасной дамы, между нами присутствовала симпатия, даже интим, который в итоге переместился в горизонтальную плоскость. Хоть всё и было размазанным, но эмоции в целом я испытывал положительные.

Потом началась какая-то хрень. Очень резко сменился эмоциональный окрас, мне было стыдно, жалко, неприятно. И это чувство не отпускало, а продолжало пиликать по струнам души, превращая ее в плачущую скрипку. Девушка, вроде, тоже никуда не пропала, утешала меня, но этим вызывала еще большее душевное расстройство, накладывала диссонанс на мои чувства.

И тут неожиданно сон прояснился, словно кто-то большой и могучий разогнал тучи руками. Я осознал, что сижу на краю кровати и держусь руками за голову. На самóй кровати, ближе к изголовью, подложив под спину подушки, полусидела симпатичная блондинистая девушка. Она была укутана в пододеяльник так искусно, что выглядела еще более обнаженной, чем, если бы была просто голой. Девушка большущими изумленными глазами смотрела мне за спину.

Я перевёл взгляд в том же направлении. В туманном белом «ничто», где стояла или висела кровать, в паре метров за ней был открыт прямоугольный проем, ведущий в какую-то парковую зону. В проеме во всей красе, то есть голой, стояла родненькая Сири. Девушка в кровати была более чем недурна, но, даже мельком взглянув на Сири, я понял, насколько она на самом деле убога. Как изображение на экране рябого чёрно-белого советского «рубина» по сравнению с идеальным изображением сверхсовременного японского «пососоника».

— Та-а-ак, Тарн, ичем это ты тут занимаешься? — подбоченившись в позу чайника, поинтересовалась моя любовь.

Ее слова стали последним камешком, катализатором, который окончательно сбросил наваждение сна. Я четко его вспомнил: в нем я должен был заняться сексом с этой сексапильной блондиночкой, но у меня, увы, не встал. И я был этим очень опечален. Дева меня утешала, но от этого мне становилось только хуже. Как тому похмельному лосю из знаменитого анекдота, который пил воду, но ему не становилось легче.